Цитаты из книги Всё, что они несли

То, что они несли с собой, определялось по большей части необходимостью. К необходимому или почти необходимому относились ножи консервные и складные, «сухой спирт», наручные часы, личный знак, репелленты, жевательная резинка, шоколадные батончики, сигареты, таблетированная соль, пакетики порошкового лимонада, зажигалки, спички, дорожные швейные наборы, военные платежные сертификаты, сухой паек и две или три фляги.

Городок не мог говорить и не хотел слушать.

«Хотелось бы тебе послушать про войну?» — мог бы спросить он.

Но городок бы только моргнул и пожал плечами. Он не имел памяти, а потому не знал вины. Налоги платились, голоса пересчитывались, и правительственные агентства делали свое дело эффективно и вежливо. Это был эффективный и вежливый городок. Он ни черта не знал про военное дерьмо и знать не желал.

Абсолютная истина значения не имеет.

...И такое тоже с тобой делает Вьетнам. Делает тебя сентиментальным. Хочется вдруг связаться с девчонкой вроде Мэри Хопкин. Ты внезапно понимаешь, что смертен, а потому пытаешься цепляться за собственную жизнь, за того мягкого, наивного мальчишку, каким был когда-то, но спустя некоторое время тебе становится грустно, потому что ты доподлинно знаешь, что никогда прежнего себя не вернешь. Просто не сможешь.

В тот вечер он поцеловал ее на прощание у двери общежития. «Вот тогда, — думал он, — надо было быть смелее! Следовало подхватить ее, отнести в ее комнату, привязать к кровати и касаться того левого колена всю ночь напролет. Зря он не рискнул!» Всякий раз, глядя на фотографии, он грезил о том, что еще мог бы предпринять...

Выражение «с полной выкладкой» означало, что взваливаешь на себя все имеющееся снаряжение и еще сколько-то сверху, — так старший лейтенант Джимми Кросс тащил на закорках по джунглям и через болота свою любовь к Марте. «С полной выкладкой» — это не просто рюкзак и боеприпасы, а еще и ноша, которую несешь в себе. К «полной выкладке» относились, например, фотокарточки, которые были практически у всех и каждого.

"Суть в том, - писал он, - что некуда идти. Не просто в этом паршивом городишке. Вообще. В моей жизни. Меня словно убили во Вьетнаме... Сложно описать. В ту ночь, когда прикончили Кайову, я вроде как утонул вместе с ним в нечистотах... Такое чувство, что я все ещё по уши в дерьме".

В один из дней Кайова взялся учить Танцу Дождя Крыса Кайли и Дэйва Дженсена, и вся троица улюлюкала и прыгала босиком, а группка вьетнамских крестьян смотрела на них со смесью интереса и страха. После Крыс спросил: - Ну и где дождь? А Кайова ответил: - Земля - штука медленная, но бизон терпелив. Крыс задумался, а потом сказал: - Ну да, понятно, но дождь-то где?

Порой Тед Лейвендр перебирал с наркотой. - Как сегодня война? - спрашивал кто-нибудь, и Тед Лейвендр отвечал с мягкой, ошалелой улыбкой: - Да так, брат, сочная. Вкусная у нас нынче война.

Война определялась выносливостью и силой, умением таскать груз, механической инерцией, она стала разновидностью пустоты, лишенной желаний, ума, совести, надежды, человеческих чувств.

Они придумывали анекдоты и шутки.

Они прибегали к цинизму, к бездушным словам, чтобы скрыть постыдную слабость.

«Завалили», — говорили они, а еще: «скосили», «застегнули» или «прикончили». Это было не бессердечие, а игра на публику. Они были актерами. Когда кто-нибудь погибал, дело не ограничивалось просто смертью, ведь гибель входила, так сказать, в правила игры, а так как роли свои они почти что выучили, то ирония смешивалась с трагичностью. Они презирали смерть и потому давали ей прозвища.

Во многих случаях армейским байкам нельзя верить. Будьте скептиками. Тут вопрос доверия или доверчивости. Часто самое безумное оказывается правдой, а обыденное — нет, потому что нормальное необходимо, чтобы заставить тебя поверить в подлинное сумасшествие.

Помнится, у билетной кассы Линда встала чуть в стороне. Я у буфета рассматривал сладости, и мы оба старательно и неловко избегали встречаться глазами. Вот как мы поняли, что влюблены. Это было озарение. Пожалуй, ни одному из нас не пришло бы в голову употребить слово «любовь», но из-за того, что мы друг на друга не глядели и друг с другом не разговаривали, мы отчетливо уяснили, что нас связывает нечто огромное и непреложное.

— Послушай меня, — сказал Кайова. — Знаю, тебе сейчас скверно. Потом он сказал: — Ладно, может, не знаю.

Истовый баптист Кайова нес иллюстрированный Новый Завет, который подарил ему отец, преподававший в воскресной школе в Оклахома-Сити. Но на крайний случай Кайова нес в себе недоверие своей бабки к белому человеку, а на поясе - охотничий нож деда.

– Ну, вся эта война, почему люди так друг на друга злились?
Я покачал головой.
– Я бы не сказал, что злились. Просто одни хотели одного, другие – другого.
– А чего хотел ты?
– Ничего, – ответил я. – Остаться в живых.
– И всё?
– Да.
Кэтлин вздохнула.
– Все равно не понимаю. То есть, как ты вообще тут очутился?
– Не знаю, – сказал я. – Потому что должен был.
– Но почему?
Я старался найти для нее хоть какой-нибудь ответ, но в итоге просто пожал плечам.
– Загадка, пожалуй. Понятия не имею.

невзвешенный страх