Цитаты из книги Всё, что они несли

Иногда самый мужественный поступок на свете — просидеть ночь напролет, чувствуя ужасный холод. Мужество не всегда сводится к простому «да» или «нет». Нередко оно измеряется степенями, градусами, как холод, например: до какого-то момента ты был очень храбрым, а потом — уже не таким храбрым. Порой ты делал невероятные вещи, наступал под огнем врага, а после, когда вся обстановка вокруг уже была не такой скверной, не мог заставить себя оглядеться. Частенько, как той ночью на поле дерьма, разница между отвагой и трусостью заключалась в чем-то мелком и глупом.

Мне не хотелось терять Линду. Она была мертва. Это я понимал. В конце концов, я видел ее тело. Но уже девятилетним мальчишкой я начал практиковать магию историй. Одни являлись мне во снах, другие я писал сам — целые сцены и диалоги. По вечерам я погружался в сон, зная, что там меня ждет Линда. Как-то, помнится, мы пошли поздно ночью на каток, лезвия коньков выписывали петли и круги под желтыми фонарями. Потом мы сидели у дровяной печки в домике смотрителя, совсем одни, и я спросил ее, каково это — быть мертвой. По всей очевидности, Линда сочла вопрос глупым. Она улыбнулась и спросила: — Разве я выгляжу мертвой? А я сказал, мол, нет, она классно выглядит. Я выждал минутку, затем спросил снова, и Линда тихонько вздохнула. Я чувствовал запах ее шерстяных митенок, сушившихся на печке. Несколько секунд она молчала. — Ну, прямо сейчас, — сказала она, — я не мертвая. Но когда я мертвая, это как… Хм, не знаю, наверное, как быть в книге, которую никто не читает. — В книге? — переспросил я. — В старой книге. В книге, которая стоит высоко на библиотечной полке, там книги в полной безопасности и все такое, но их уже давно, очень давно никто не открывал. И тебе остается только ждать. Просто надеяться, что кто-нибудь возьмет книгу и начнет читать. Линда мне улыбнулась. — И не так уж это страшно, — сказала она. — Я про то, что когда ты мертв, то просто должен быть самим собой. — Встав, она натянула свою красную шапку. — А вообще это все ерунда. Пошли еще покатаемся. Я вышел за ней на замерзший пруд. Время было позднее, никого кроме нас там не было, и, взявшись за руки, мы катались почти всю ночь под желтыми фонарями.

— Знаешь, — сказал однажды утром Доббинс Кайове, — после войны я, возможно, примкну к этим ребятам. — Как это примкнешь? — удивился Кайова. — Стану носить такие вот одежки. Принесу обет. Кайова задумался. — Это что-то новенькое. Я и не знал, что ты такой религиозный. — Да не религиозный я, — возразил Доббинс... То есть я не люблю ходить в церкви. Давно, будучи маленьким, я сидел в церкви по воскресеньям и считал кирпичи в стене. Церковь была не для меня. А потом в старших классах я начал думать о том, что мне бы хотелось стать священником. Дармовой дом, дармовая машина. Пожрать приглашают. Не жизнь, а сказка. — Ты серьезно? — спросил Кайова. Доббинс пожал плечами. — При чем тут серьезно? Я ребенком был. Суть в том, что я верю в Бога, но религия никогда меня не интересовала. Я про то, чтобы просто быть добрым к людям, вот и все. Порядочным. — Ну да, — кивнул Кайова. — Навещать больных и все такое. И я бы справился. Не с тем, для чего мозги нужны, не с проповедями и прочим, но с людьми у меня бы получилось. Генри Доббинс немного помолчал... — И вообще, — продолжал Доббинс, — мне ни за что не стать настоящим священником, потому что для этого ох каким изворотливым надо быть. Ну, сам понимаешь, башковитым. Для этого мозги нужны. Необходимо уметь объяснять сложные вещи, например почему люди умирают или почему Бог придумал пневмонию. — Он покачал головой. — На это меня бы просто не хватило. И опять же религия. После стольких лет, старик, я все еще ненавижу церкви. — Может, ты изменишься, — сказал Кайова. Генри Доббинс закрыл было глаза, потом рассмеялся. — Одно я точно знаю, я чертовски шикарно буду выглядеть в их одежках, совсем как Брат Тук. Пожалуй, я так и сделаю. Найду себе где-нибудь монастырь. Буду носить хламиду и буду добрым к людям. — Звучит неплохо, — произнес Кайова.

Обычно они сохраняли выдержку и достоинство. Но иногда случались приступы паники, когда они кричали или хотели, но не могли закричать, дрожали, плакали, закрывали руками голову, всхлипывая «Господи Иисусе», валились на землю, палили в божий свет как в копеечку, сходили с ума, давали себе, Богу, родителям неисполнимые клятвы, только бы уцелеть. Так или иначе, это бывало с каждым. После, когда стрельба стихала, они смаргивали и выглядывали из укрытий. Они касались своих тел, испытывая стыд и поспешно его пряча. Они заставляли себя встать. И словно в замедленной съемке, кадр за кадром, мир обретал прежние очертания и звуки: абсолютная тишина, потом ветер, потом солнечный свет, потом голоса. Таково бремя бытия живого человека.