Цитаты из книги Novecento

Мы не сумасшедшие, когда ищем способ спастись. Мы хитроумные, как оголодавшие животные.

...а мир - вот он, - и нужно всего-то спуститься по этой долбаной лестнице, это ведь ерунда - несколько идиотских ступенек, бог ты мой, а там - все, в конце этих ступенек, все. Почему ты не покончишь с этим и не сойдешь отсюда, хотя бы один раз, один только раз.

«Жизнь — безмерна, понятно вам или нет? Безмерна».

- Что это было? - Не знаю. - Когда не знаешь что - тогда это джаз.

Мы играли музыку, он — что-то другое.

Обезоружил несчастье. Из жизни прогнал все желанья. Если бы ты смог проделать весь путь мой, ты бы нашел их, одно за другим, мною придуманы, окаменевшие, там оставлены навсегда — знаки маршрута того путешествия странного, я про него никому не рассказывал, кроме тебя.

если я встану на этом трапе, и передо мною/ Но если я встану на этом трапе, и передо мною вдруг развернутся миллионы клавиш, миллионы клавиш и миллиарды/ Миллионы клавиш и миллиарды, которые будут всегда бесконечны и это — самая горькая правда, они не кончатся никогда, все эти клавиши бесконечны/ И если клавиши бесконечны, тогда/ Для этих клавиш нет музыки в мире.

Он был не из тех, о ком ты спрашиваешь себя, счастлив ли он. Это был Новеченто и все тут. Тебе и в голову не приходило задуматься, какое отношение к этому имеет счастье или несчастье. Казалось, он выше этого, он недосягаем. Он и его музыка: остальное не важно.

Он играл там, где хотел. А хотел он посреди моря, когда земля - лишь дальние огни, или воспоминание, или надежда.

С корабля ты сойти сможешь, а вот с океана....

«Что это было?» «Не знаю». У него загорелись глаза. «Когда не знаешь что – тогда это джаз».

«Казалось, это никогда не кончится. Тот, кто играет на трубе на корабле, мало чего стоит когда приходит буря. Может, правильнее было перестать играть на трубе, чтобы не усложнять происходящее.»

Наталия Колесова

"В глазах людей видно то, что они увидят, а не то, что они увидели".

Я распрощался с чудесами, когда увидел, как смеются люди, которых разрушила война.

Я ненадолго оставил его в покое, а потом начал доставать, хотел понять - почему, должна же была существовать причина, человек не может оставаться на корабле в течение тридцати двух лет, и затем, в один прекрасный день, ни с того ни с сего сойти с него, словно ничего не случилось, даже не сказав своему лучшему другу почему, не сказав ему ни слова.

Обычная жизнь, которая может и не безмерна, но все же прекрасна, если у тебя есть хоть немного везения и желания.

Тогда он застывал на месте, сердце оказывалось за тысячи миль и, всегда, каждый проклятый раз, клянусь, всегда, оборачивался к нам, к кораблю, ко всем, и кричал (негромко и медленно): Америка. Затем оставался там, неподвижный, как будто он должен был быть запечатлен на фотографии с лицом того, кто создал ее, Америку.