Расколотое Я

Мы переживаем объекты нашего переживания как находящиеся там, во внешнем мире. Источник нашего переживания, видимо, находится вне нас самих. При творческом переживании мы переживаем источник сотворенных образов, форм, звуков находящимся внутри нас, но по-прежнему за нашими пределами. Цвета исходят из источника до-света, самого по себе не зажженного, звуки - из тишины, образы - из бесформенного. Такой дообразный до-свет, такой до-звук, такая до-форма есть ничто, но, однако, это источник всего сотворенного.

“Группа, будь то Мы, или Вы, или Они, не является новым индивидуумом, организмом или гиперорганизмом на социальной сцене: у нее нет своих собственных органов, своего собственного сознания. Однако мы можем проливать свою собственную кровь и кровь других ради этого бескровного присутствия.

Группа представляет собой реальность того или иного рода. Но какого рода реальность? "Мы" есть форма объединения множества, созданного теми, кто разделяет общее переживание этой вездесущей выдумки. (...)

"Они" появляются в поле зрения как своего рода социальный мираж. "Красные", "белые", "черные", "евреи". Однако на человеческой сцене подобные миражи могут самоактуализироваться. Изобретение Их создает Нас, а Мы можем потребовать изобрести Их для того, чтобы переизобрести Самих Себя.

Наивысшей этикой нексуса [социальное взаимозависимое объединение людей] является взаимная озабоченность. Каждый человек озабочен тем, что другой думает, чувствует и делает. Он может рассматривать это как свое право ожидать, что другие будут заботиться о нем, и считать себя обязанным в свою очередь ощущать озабоченность по отношению к ним. Я не делаю ни движения без ощущения своего права, что вы должны быть осчастливлены или опечалены, горды или пристыжены тем, что я делаю. Каждое мое действие всегда представляет собой заботу о других членах группы. И я считаю вас бессердечными, если вы не озабочены моей озабоченность вами, когда вы что-либо делаете.

Семья может действовать как банда гангстеров, предлагая друг другу обоюдную защиту от насилия по отношению друг к другу. Это взаимный терроризм с предложением защиты и безопасности от насилия, которым один стращает другого и которого человек страшится, если нарушает правила.
Моя озабоченность, моя озабоченность вашей озабоченностью, ваша озабоченность и ваша озабоченность моей озабоченностью и т. д. - это бесконечная спираль, на которой покоится гордость или стыд за моего отца, сестру, брата, мать, сына, дочь.

Существенной чертой нексуса является ожидание, что каждое действие одной личности будет иметь отношение ко всем остальным и повлияет на них. Ожидается, что природа такого влияния должна быть взаимной.

Несходство во взглядах пробуждает нас и заставляет увидеть собственную точку зрения по контрасту с другой личностью, которая ее не разделяет. Но мы сопротивляемся подобным конфронтациям. История всевозможных ересей дает больше свидетельств, чем склонность к разрыву общения (отказу от общения) с теми, кто придерживается иных догм или мнений: она дает доказательства нашей нетерпимости к иным фундаментальным структурам переживания. (...)

По-видимому, как только определенные фундаментальные структуры переживания начинают разделяться с другими, они переживаются в качестве объективных сущностей. Затем такие овеществленные проекции нашей собственной свободы интроецируются. К тому времени, когда социологи начинают изучать такие проецированно-интроецированные овеществления, те уже принимают обличье вещей. Онтологически они не являются вещами. Но они становятся псевдовещами. (...) коллективные представления начинают переживаться как вещи, внешние по отношению к кому-либо. Они приобретают мощь и черты отдельных автономных реальностей со своим собственным образом жизни. Социальная норма может накладывать на всех тягостные обязательства, хотя некоторые люди ощущают ее как свою собственную.

Если пациент противопоставляет собственную внутреннюю пустоту,
никчемность, холод, одиночество и сухость изобилию, ценности, теплоте и
общению, которые он еще может считать где-то существующими (вера, которая
зачастую вырастает до фантастически идеализированных пропорций, не
скорректированных никаким непосредственным опытом), начинается сумбур
конфликтующих эмоций от отчаянной тоски и стремления к тому, чем другие
обладают, а он нет, до неистовой зависти и ненависти ко всему, что является
их, а не его, или желания разрушить в мире всю доброту, свежесть и
богатство. Такие чувства, в свою очередь, могут компенсироваться
контрустановками на пренебрежение, презрение, отвращение или безразличие.
<...>
Он не знал никакого состояния между радикальной изоляцией в
самопогружении и полном растворении во всем сущем.

Деперсонализация является методом, повсеместно используемым в качестве средства общения с другим, когда он становится чересчур надоедливым или беспокоящим. Себе уже не позволяется реагировать на его чувства, и можно стать готовым рассматривать его и относиться к нему так, словно у него нет никаких чувств. Оба человека здесь стремятся ощущать себя более или менее деперсонализированными и стремятся деперсонализировать другого. Они постоянно боятся быть деперсонализированными другим. Акт превращения его в вещь для него действительно является окаменением. Перед лицом того факта, что с ним обращаются как с "вещью", его собственная субъективность может отхлынуть от него, будто кровь от лица. По существу, он требует постоянного подтверждения от других своего собственного существования в качестве личности. Частичная деперсонализация других широко практикуется в повседневной жизни и считается нормальной, а то и весьма желательной. Большинство взаимоотношений основываются на тенденции к частичной деперсонализации, поскольку человек относится к другому не с точки зрения знания о том, кем тот может являться сам по себе, но фактически как к человекообразному роботу, играющему некую роль в большой машине, в которой он сам тоже может играть какую-то иную роль.
Принято лелеять если уж не реальность, то на худой конец иллюзию, что существует ограниченная сфера жизни, свободной от такой дегуманизации. Однако может статься, что именно в этой сфере ощущается самый большой риск, и онтологически неуверенная личность переживает этот риск в крайне сильной форме.
Риск состоит в следующем: если человек переживает другого как обладающего свободной волей, он беззащитен перед возможностью переживать самого себя как объект его переживания, и тем самым ощущение собственной субъективности исчезает. Человека пугает возможность стать не более чем вещью в мире другого, не обладающим собственной жизнью, собственным бытием. С точки зрения подобной тревоги сам акт переживания другого как личности ощущается как фактическое самоубийство. Сартр блестяще описывает такое переживание в третьей части своей книги "Бытие и ничто".

Если индивидуум не может принять как само собой разумеющееся реальность, жизненность, автономию и индивидуальность самого себя и других, ему приходится измышлять собственные способы быть реальным, удерживая себя и других в живых, сохраняя свою индивидуальность, прилагая все усилия, как он часто будет это выражать, чтобы не дать себе потерять свое "я". То, что для большинства людей является обыденными происшествиями, которые едва ли замечаются по причине их незначительности, может стать глубоко значимым, поскольку оно либо поддерживает бытие индивидуума, либо угрожает ему небытием. Подобный индивидуум, для которого элементы мира приобретают или уже приобрели иную иерархию значимости, чем у обычной личности, начинает, как мы скажем, "жить в своем собственном мире" или уже живет там. Однако неверно сказать, без осторожных оговорок, что он теряет "контакт с реальностью и уходит в себя. Внешние события уже не задевают его так же, как других: но это не означает, что они задевают его меньше; наоборот, зачастую они задевают его намного сильнее. Как правило, суть вовсе не в том, что он становится "безразличным" и "ушедшим в себя". Однако, может быть, мир его переживания становится миром, который он уже не может делить с остальными людьми.

Однако в то же самое время, по моему мнению, существуют другие люди, которые считаются здоровыми, но на самом деле являются душевнобольными, которые могут представлять такую же или еще большую опасность для самих себя и других, но которых общество не считает психически ненормальными и не помещает в дурдом. Мне известно, что человек, о котором сказали, что он заблуждается, возможно, при своем заблуждении говорит мне правду, и не двусмысленно или метафорически, но в буквальном смысле слова, и что расщепленный разум шизофреника может впустить свет, который не входит в неповрежденные, но закрытые умы многих здоровых людей. По мнению Ясперса, шизофреником был Иезекииль.

Термин "шизоидный" применяется к индивидууму, цельность переживания
которого расщеплена двойственным образом: во-первых, существует разрыв в его
отношениях с его миром, а во-вторых, существует раскол в его отношении к
самому себе. Подобная личность не способна переживать самое себя "вместе с"
остальными или "как у себя дома" в этом мире, а наоборот, этот индивидуум
переживает самого себя в состоянии отчаянного одиночества и изоляции. Более
того, он переживает самого себя не в качестве цельной личности, а скорее в
виде "раскола" всевозможными образами: вероятно, как разум, более или менее
слабо связанный с телом, как два и более "я" и тому подобное.
В этой книге предпринимается попытка
экзистенциально-феноменологического описания некоторых шизоидных и
шизофренических личностей. Однако, прежде чем начать такое описание,
необходимо сравнить данный подход с подходом обычной клинической психиатрии
и психопатологии.