Расколотое Я

Под видом групповой преданности, братства и любви вводится этика, основой которой является мое право предоставить другому защиту от моего насилия, если он мне предан, и ожидать его защиты от его насилия, если я предан ему, и моя обязанность устрашать его угрозой насилия с моей стороны, если он не останется преданным.

Пусть не будет никаких иллюзий насчет братства людей. Мой брат настолько же дорогой мне, насколько я дорог сам себе, мой близнец, мой двойник, моя плоть и кровь - может быть как солинчевателем, так и сомучеником, и в любом случае он, вероятно, примет смерть из моих рук, если решится посмотреть на ситуацию по-иному.

Братство людей вызывается к жизни отдельными людьми в зависимости от обстоятельств, в которых они находятся. Но очень редко оно распространяется на всех людей. Во имя нашей свободы и нашего братства мы готовы взорвать другую половину человечества и быть взорванными в свою очередь.

Петр что-то дарит Павлу. Если Павел не обрадован или отказывается от подарка, он неблагодарен за то, что сделано для него. Или: Петр делается несчастным, когда Павел совершает нечто. Так что, если Павел совершает это, он делает Петра несчастным. Если Петр сделан несчастным, Павел невнимателен, бессердечен, себялюбив и неблагодарен. Или: если Петр готов пожертвовать собой ради Павла, то Павел должен быть готов пожертвовать собой ради Петра, а иначе он будет себялюбивым, неблагодарным, бессердечным, безжалостным и т. п.

Наше время отличается стремлением к управлению главным образом внешним миром и почти полным забвением мира внутреннего. Если оценивать эволюцию человечества в точки зрения знания о внешнем мире, то мы во многих отношениях прогрессируем. Если же нашу оценку производить с точки зрения внутреннего мира и единства внутреннего и внешнего, то вывод должен быть совсем иным.

С феноменологической точки зрения термины "внутренний" и "внешний" мало обоснованы. Во всей этой области человек сведен к чисто вербальным средствам: слова — просто палец, указывающий на луну. Одна из трудностей разговора об этих предметах сегодня заключается в том, что само существование внутренних реальностей поставлено под вопрос.

Под "внутренним" я подразумеваю способ видения внешнего мира и всех тех реальностей, что не обладают "внешним", "объективным" присутствием, — воображение, сновидения, фантазии, трансы, реальности созерцательных и медитативных состояний, реальности, о которых современный человек по большей части не имеет ни малейшего представления. (...)

Душевное здоровье сегодня, по-видимому, основывается главным образом на способности адаптироваться к внешнему миру — межличностному миру и сфере человеческих коллективов.
Так как внешний мир человека почти целиком и полностью отчужден от внутреннего, любое непосредственное личное знание о внутреннем мире уже рискованно.

Но поскольку общество, не зная об этом, жаждет внутреннего, требование к людям вызвать его "безопасным" образом, таким образом, который не должен восприниматься серьезно и т. д., ужасно — как в равной степени и противоположное. Неудивительно, что перечень художников, скажем, за последние сто пятьдесят лет потерпевших крушение на этих рифах, столь велик — Гельдерлин, Джон Клер, Рембо, Ван Гог, Ницше, Антонен Арто...

Выжившие обладали исключительными качествами — способностью к скрытности, лукавству, хитрости, то есть щепетильно реалистичной оценкой опасностей, которых они избежали, —опасностей не только духовных областей, в которых они побывали, но и ненависти своих собратьев по отношению к любому, кто оказался в такой переделке.

Давайте вылечим их. Поэта, путающего реальную женщину со своей Музой и действующего соответственно... Юношу, отплывающего на яхте в поисках Бога...

Внешнее, отлученное от какого-либо сияния внутреннего, находится во мраке. Мы живем в век тьмы. Состояние внешней тьмы есть состояние греха — то есть отчуждения, или отстранения, от внутреннего света.

Хорошо известно, что состояние временного отделения "я" от тела
переживают и нормальные люди. В основном можно сказать, что это является
реакцией, доступной большинству людей, обнаруживающих себя заключенными в
некое пугающее переживание, из которого не существует пути физического
побега. Узники концентрационных лагерей пытались ощущать себя таким образом,
поскольку лагерь не предполагает никакого возможного пути оттуда - как в
пространственном смысле, так и в конце определенного промежутка времени.
Единственным путем оттуда являлся психический уход в собственное "я" и выход
из тела.
Данное разъединение характерным образом связано с такими мыслями, как
"Это похоже на сон", "Это кажется нереальным", "Не могу поверить, что это
правда", "Кажется, меня ничто не трогает", "Ничего не могу понять", "Это
происходит не со мной", то есть с чувством отстраненности и дереализации.
Тело может продолжать действовать внешне нормальным образом, но внутренне
ощущается, что оно действует само по себе, автоматически.

Мы не так уж заняты переживаниями "заполнения пробелов" в теории познания, заполнения дыры, занятия пустого пространства. Вопрос не во вставлении чего-то в нечто иное, но в сотворении чего-то из ничего. Ex nihilo. То ничто, из которого возникает творение, в чистом виде не пустое пространство и не пустой промежуток времени.

В вопросе небытия мы находимся на внешних границах того, что установлено языком, но мы можем показать языком, почему язык не может сказать того, чего он не может сказать. Я не могу сказать того, что не может быть сказано, но звуки могут заставить нас слушать тишину. В рамках языка возможно показать, когда должно начаться многоточие... Но, используя слово, букву, звук, ОМ, нельзя сложить звук с беззвучностью, имя с неименуемым.

Тишину до-сотворения, выраженную в языке и посредством языка, нельзя выразить языком. Но язык можно использовать для того, чтобы описать то, что он не может сказать,-пробелами, пустотами и описками, решеткой слов, синтаксиса, звучания и значения. Модуляции высоты и громкости точно изображают форму, не заполняя пространства между строк. Но грубая ошибка принимать строки за модель или модель за то, что она моделирует.

Наиболее основополагающе человек не вовлечен ни в открытие существующего, ни в сообщение, ни в намерение. Он делает бытие способным возникнуть из небытия.