Берлин, Литцензее, 20 декабря
Несмотря на ночные бомбардировки прошедших двух дней, на разрушенный Шарлоттенбург и сметённые кварталы Трептов, Тиргартен, Кёпеник, несмотря на острую нехватку самых простых продуктов и выгребание из-под завалов погибших и раненых, в городе тем не менее ощущалась предрождественская суета. Людям хотелось праздника даже в такой, бумерангом к ним вернувшейся катастрофе, даже в общественных домах, госпиталях, на дымящихся развалинах.
Вот уже битый час Мари Свенссон кружила по Берлину на стареньком «БМВ–320», принадлежавшем отелю «Адлерхоф», пытаясь пробиться к озеру Литцензее, что на западе города, через улицы, заваленные грудами кирпича от рухнувших стен и перекрытые полицией порядка. Серые, укутанные грязными шинелями фигуры пленных сонно копошились в руинах, окоченевшими руками они растаскивали камни в стороны, что-то выкрикивали простуженными голосами на непонятных языках, грелись возле бочек с горящим в них мусором. Раз за разом Мари перенаправляли в объезд, пока пожилой шуцман не посоветовал ей обойти пострадавший район вдоль Ландвер-канала.
Когда наконец она добралась до Нойе Кантштрассе, которая вывела ее к Литцензее и примыкавшему к нему парку, часы показывали четверть пятого, то есть она опоздала на сорок минут. Мари дважды обогнула парк и с облегчением разглядела из окна автомобиля сидевшего на третьей скамейке от входа мужчину в военной форме.
Хартман готов был ждать ее еще столько же и даже больше. Спустя три месяца после бегства совладельца «Адлерхофа» и по совместительству агента «Интеллидженс Сервис» Юнаса Виклунда, которому, по правде говоря, ничего серьезно не угрожало, появление в Берлине эмиссара шведской службы безопасности было воспринято Хартманом как манна небесная. Все это время после тяжелого ранения он приходил в себя на ферме, принадлежавшей дяде Андреаса, единственного оставшегося в живых участника советской группы нелегалов. Единственного, кроме самого Хартмана, который не только остался без связи с Москвой, но, в результате возникшего к нему интереса со стороны гестапо, очевидно, утратил и доверие Центра. Что касается взаимоотношений с СИС, с которой он сотрудничал под контролем Виклунда и, следовательно, шведской ГСБ, здесь также установилось глубокое затишье. Остатки британской агентурной сети затаились и ждали хоть каких-то указаний с острова, а их всё не поступало, словно про них совсем забыли.
Припорошенная свежим снегом тропинка в парке была усеяна звездочками птичьих ног. Внезапно в серо-синих облаках проглянуло холодное солнце, и голые кроны деревьев окрасились золотистым блеском. Стояла удивительная тишина, изредка нарушаемая хриплым карканьем ворон в вышине да плотным хрустом снега под ногами.
– Майер сообщил Шелленбергу о нашем предложении. Как я и предполагал, Шелленберг за него ухватился.
Хартман медленно шел по тропинке, оставляя за собой следы сапог с круглой ямкой от наконечника трости.
– Насколько велика вероятность, что он сохранит интерес к нашему каналу и к вам в качестве контактного лица? – спросила Мари, которая шла рядом, кутаясь в демисезонное пальто, ошибочно выбранное ею не по погоде.
– Шелленберг самонадеян, осторожен, но у него нет иного выхода. Получается этакий спасительный шантаж. Как умный человек он, конечно, понимает, что колесо истории покатилось вспять и надо что-то делать, чтобы не угодить под него. Это с одной стороны. С другой – он боится. Если в рейхе прознают о его миротворчестве, он не проживет и часа. А с третьей – он понимает: мне известны такие подробности его прошлых усилий, за которые ему снесут голову в пять раз скорее. Наконец это шанс. Для разведчика шанс – уже полдела. Так что предложенный ему вариант, по-моему, идеальный.
– Боюсь, Франс, наша беседа не может быть долгой. Давайте по существу.
– По существу… – Хартман остановился, закурил. Протянул пачку Мари. – Хотите? Нет?.. По существу, Шелленберг согласится на контакт в Цюрихе. Однако не сейчас, а когда решит, что это возможно. А пока он готов держать связь через Майера. Обозначил места встреч с его людьми, если понадобится, и систему знаков. О готовности к контакту в Цюрихе нам станет известно по откинутой занавеске в кухонном окне квартиры Майера. Тогда и будем договариваться. Вот так пока. Вот так.
Мари смахнула снег с еловой ветки и сказала:
– Хочу еще раз обратить ваше внимание: местная ячейка СИС не должна знать об игре с Шелленбергом. Шелленберг, в свою очередь, должен быть уверен, что имеет дело с СИС. А место СИС займет наша служба безопасности. Разумеется, мы поделимся с ними, когда придет время извиняться за дружбу с нацистами.
– Конечно, – понимающе склонил голову Хартман. Для него было очевидным, что по нынешним временам такая информация может стоить дороже золотого запаса страны.
Накануне отъезда в Берлин с Мари встретились шеф ГСБ Хальгрен и начальник контрразведки Лундквист. Похожий на лемура и такой же медлительный, Хальгрен тогда сказал: «Сейчас все охотятся за урановой бомбой Гейзенберга. Видимо, в Лос-Аламосе не всё идет гладко. Для нас важно, чтобы информация Шелленберга раньше времени не попала в руки американцев. Ее источником для них должны стать мы, а не „Интеллидженс Сервис“. В нужное время и в нужных для нас объемах». Потому Мари посчитала важным заметить:
– А СИС, между прочим, колеблется. Черчилль категорически не желает контактировать с немцами. Тем более – с людьми из СС.
– Замечательно… – практически безразлично отреагировал Хартман. Он понял, что информация от шефа СД пока будет концентрироваться в Стокгольме. «И это хорошо, – подумал он. – Это даст нам фору по времени».
Мари мягко дотронулась до его руки. Ей определенно нравился этот уравновешенный, умный, сильный человек.
– А вам идет форма оберфельдарцта.
– Звание, конечно, преувеличено, – улыбнулся Хартман. – Зато и вопросов меньше. Я ведь, знаете, врач по первому образованию. Терапевт второй категории. Такое совпадение. – Он протянул ей руку. – Сколько вы пробудете в Берлине, фрёкен Мари?
– Неделю. Нужно разобраться с делами отеля вместо Виклунда. Все-таки теперь я его заместительница не только по линии СИС.
– Жаль, очень жаль, что мы не сможем с вами хотя бы поужинать.
Мари осторожно, чтобы не обидеть, вынула руку из его ладони.
– Жаль, – согласилась она. – Надеюсь, это – предложение, от которого я не захочу отказаться. Увидимся, Франс, обязательно увидимся.
Машина Мари пронеслась вдоль ограды и скрылась за поворотом, а Хартман долго еще сидел на скамейке, осмысливая произошедшее. Иногда ожидание требует от человека не меньше мужества, чем поступок. Хартман устал от существования в вате бездействия, когда страна, приютившая его сына, в одиночку билась с объединенными германской свастикой армиями Европы. В октябре был взят Смоленск. Войска Красной армии освободили Киев. Месяц назад – Гомель. А он ворошил сено на ферме родственника Андреаса.
Получив задание от шведов, Хартман задумался: как поступить в отсутствие связи с Москвой, которая всегда настороженно относилась к несогласованным действиям?
В итоге он пришел к выводу, что, если он устранится, сверхценная информация по урановой бомбе рейха пойдет в любом случае, но тогда – мимо него, а следовательно, и мимо советской разведки. Он должен быть внутри процесса – только так можно владеть данными досье Шелленберга, ближе всех в руководстве СС стоящего к урановым разработкам, а также, возможно, и влиять на их распространение.
Ясно одно – необходимо восстановить связь с Москвой. Но как?
