Берлин, 20 июня
С Сизым Фрицем Гесслиц встретился на окраине Панкова, в грязном баре, который работал прямо в руинах осевшего после бомбежки жилого дома с чудом уцелевшим электроснабжением. Сидя над кружкой «Берлинер Киндл», они переговаривались как старые знакомые, одинаково уважающие и презирающие друг друга. Имеющий липовый статус тяжело контуженного, Фриц не мог преодолеть в себе тягу к дорогостоящим модным вещам, органично сочетавшуюся в нем с удивительной безвкусицей. Замшевые туфли, широченные брюки и зауженный пиджак с хлястиком, на голове – кожаное кепи, которое он не снимал даже в помещении, скрывая под ним обширную лысину.
Гесслиц глядел на него тяжелым глазом сторожевого пса, нос к носу столкнувшегося с одомашненным волком. И на то были весомые основания, ибо Сизый Фриц был вор, а Гесслиц – полицейский.
– Бывало времечко, в «Адлоне» я омары кушал. С белым мозельским и девочкой на подхвате. – Серое лицо Фрица сморщилось в сладкой гримасе. – А теперь вот в гадюшнике с тобой пиво пью. Падение. Я мирный человек, Вилли. Мне не нужны проблемы. Ты же знаешь, замкнутое пространство вызывает во мне душевное страдание. Добро я помню: ты меня не упёк в тридцать девятом, я тебя не подставил в сороковом. – Он достал из кармана длинную дорогую сигару, понюхал ее, откусил, и выплюнул кончик, и неторопливо раскурил. – Что нам делить? Не первый год на одной грядке копаем, пора уже и привыкнуть. Крысой я не был, а что, куда – то не мое собачье дело. Ведь ты такой же, как мы, Вилли. У барыг колбасу тягаешь и не морщишься.
– Послушай, Сизый, – перебил его Гесслиц (он перегнулся через стол, вынул сигару изо рта Фрица, пламенем зажигалки опалил мокрый конец и, затянувшись, сунул ее себе в зубы), – я не брататься с тобой пришел. Да и грядки у нас разные. И пока ты мне тут заливаешь про омары и белое вино, часики тикают все быстрее. – Он достал из бумажника оттиск отпечатков пальцев и выложил его перед Сизым. – Твои?
Сизый Фриц послюнявил палец, провел им по подошве своей испачканной копотью туфли, приложил его к пустому месту на оттиске, внимательно сравнил отпечатки и лишь тогда ответил:
– Ну, похоже, что мои.
– Знаешь, откуда?
Фриц недоуменно выгнул пальцы на руках. Гесслиц со вздохом забрал карточку.
– Эти, – он ткнул в отпечатки, – квартира инженера Штудница на Фридрихштрассе. Коллекция часов, золото, костюмы. А эти – Кулергассе, пятого мая, квартира Герсдорфов. Жаль, они не спустились в бомбоубежище. Это стоило им жизни.
– Э-э-э, нет, – поспешно замотал головой Фриц, – тут перегиб. Фридрихштрассе – ладно, пусть, мое, каюсь. Но Кулергассе! Ты меня знаешь, Вилли. Я вор. Вор! Но не убийца. В биографии Фрица Краубе нет ни одного трупа.
– А какая разница? – Гесслиц разом допил пиво. – Кому до этого есть дело? Кроме меня, конечно. Грабежи были? Были. Твои – были? Были. Это даже не лагерь, Сизый, это гильотина.
– Я не знаю, кто поработал на Кулергассе. Это не наши.
– Ваши, не ваши – кто станет разбираться? Как запишем, так и будет. Грабежи во время налетов – гиблое дело, тухлое. Небе разрешил мочить вас без суда и следствия.
– Да чего ты, Вилли, в самом деле? Я ж мирный человек.
– Мирный? А зачем пистолет таскаешь?
– Какой пистолет?
– А вон тот, что в кармане. Отвисает.
– Ах, этот? – Брови Сизого простодушно взметнулись кверху. – Так это ж подарок. Друзья подарили. Время-то военное. Бандитов, сам знаешь, сколько развелось.
– Знаю. Много. Ну-ка покажи.
– А чего на него смотреть? Люди же кругом.
– Покажи, покажи.
– Ну, ладно, вот, гляди.
Оглянувшись по сторонам, Фриц выложил на стол маузер М с отделанной роговой костью рукояткой, к которой была прикреплена табличка с памятной надписью. Гесслиц взял его в руку и прочитал – «Дорогому Сизому от верных партнеров».
– Сентиментальный вы народец, блатные, – хмыкнул Гесслиц. – Дай пострелять.
– Ты чего, не настрелялся, что ли?
– Ну, из такого не доводилось. – Гесслиц сунул пистолет в боковой карман. – Пусть у меня побудет пока. Заодно и проверю, не из этого ли ствола убили Герсдорфов.
Повисла угрюмая пауза. Наконец, Сизый не выдержал:
– Чего ты хочешь?
Гесслиц ответил не сразу. Пыхнул зажатой в углу рта сигарой и загасил ее в кружке Сизого.
– Обнесешь пару точек. Возьмешь то, что скажу.
– Каких точек?
– Позже узнаешь. Возможно, и не в Берлине. И вот еще что: если не хочешь, чтобы жена с дочерью на летнем отдыхе не очутились в Дахау, будешь помалкивать, как рыба. Понял?
Фриц отодвинул недопитое пиво и бросил на стол купюру. Выгнул верхнюю губу:
– Видать, плохи дела у быков, коль без домушников обойтись не можете.
Когда вечером, по темной улице Кройцберга Гесслиц, устало хромая, возвращался домой, завыли сирены. Из репродукторов предупредили: «Воздушная тревога Пятнадцать – высшая степень опасности». Это означало, что с минуты на минуту будет массированный налет. Гесслиц прибавил ходу. Из подворотни под ноги ему выскочил кот, по-видимому, домашний, и посеменил рядом, взволнованно мяукая. По небу забегали желтые щупальца зенитных прожекторов. Перед входной дверью Гесслиц на секунду замешкался. Кот сел возле ног, задрал морду и уставился на него, точно спрашивал: что будем делать дальше? В сторону бомбоубежища по улице бежали люди. Махнув рукой, Гесслиц подхватил кота и поспешил в свою квартиру.
Нора стояла возле распахнутого окна и смотрела на блуждающие по черному небу лучи. Снаружи неслись возбужденные крики, вой сирен, гудки автомобилей, прорезаемые холодным речитативом громкоговорителей.
– Милая, что ты? Быстрее в убежище! – задыхаясь, крикнул Гесслиц.
Нора повернулась к нему. Лицо ее было абсолютно спокойно, даже умиротворенно.
– Зачем? – тихо спросила она. – Так лучше, чем в тишине.
– Но это воздушный налёт, милая. Мы можем погибнуть. – Гесслиц старался говорить как можно мягче. – Все спешат в убежище… Это же ненадолго.
Он как-то сразу сник, осознав, что она никуда не пойдет и что, как и в прошлый раз, им придется остаться, надеясь, что бомба не упадет на их дом. Помедлив, он улыбнулся и шагнул к ней:
– Ты только взгляни, кого я тебе принес.
– Боже мой, Вилли! – Глаза Норы восхищенно расширились. – Боже мой!
Она бережно, чуть ли не трепеща, взяла перепуганного кота на руки. А Гесслиц обнял ее своей медвежьей хваткой.
Когда воздух наполнился зловещим гулом летящих британских «москито» и глухо ухнули первые орудия на зенитных башнях Тиргартена, а следом забили расчеты, размещенные на крышах, и рванули первые сброшенные на город бомбы, окрасив всполохи в небе розовым отсветом пожаров, Гесслиц с закрытыми глазами неподвижно сидел в кресле, обнимая, как обнимают испуганного ребенка, притихшую у него на коленях Нору. А Нора нежно прижимала к себе дрожащее кошачье тело, и умиротворенная улыбка не сходила с ее губ.
