Нюрнберг – Вальдсхут, 10 марта
В сыром мартовском воздухе попахивало весной, совсем чуть-чуть, каким-то пронзительным оттенком воспоминания о теплых, солнечных днях. Бурые сугробы на склонах вглядывались в самое сердце пустыми проталинами, будто спрашивали: «Скоро? скоро?» Им вторили стаи ворон, черным облаком кружившие над спутанной проволокой крон и гулким карканьем возмущавшиеся надоевшими холодами: «Пора! Пора! Пора!»
– Хотите остановимся? – спросила Мари. – У вас усталый вид.
– Не нужно, – улыбнулся Хартман. – Я ведь должен изображать больного человека. Мой усталый вид будет весьма кстати.
В Нюрнберг он приехал поездом. Там его подхватила Мари на мощном посольском «хорьхе». Ему пришлось расстаться с формой оберфельдарцта, сбрить усы и переодеться в серый костюм из твида в «пастушью клетку», пошитый в дорогом стокгольмском ателье, став Георгом Лофгреном, северогерманским консультантом Риксбанка Швеции.
Миновали Штутгарт. До пограничного пункта Вальдсхут оставалось сто семьдесят километров – два с половиной часа пути.
– Давайте я поведу, Мари, – предложил Хартман. – Все-таки логичнее, если за рулем будет мужчина.
– Хорошо. Только перед границей поменяемся обратно.
Чистенькие, уютные фахверковые домишки с дымящимися трубами; пивнушки, в мелких окошках которых видны степенные бюргеры, попыхивающие расписными фарфоровыми трубками; величественные замки, словно парящие среди перламутровых облаков; убегающие вдаль безмятежные долины в зигзагах заячьих следов, покрытые тающими, голубыми снегами, – здесь, в Южной Германии, о войне, казалось, знали лишь понаслышке.
– Где-то тут родился Гиммлер, – сказала Мари.
– Нет. Он родился в Баварии, в Мюнхене. Это восточнее.
– Даже не верится, что такая красота могла породить такое чудовище. Не представляю, что бы я сделала, если бы увидела его.
– Шелленберг и есть Гиммлер, – заметил Хартман.
Мари помолчала, нахмурилась.
– А вам не противно? – спросила она.
– Я солдат. Как, впрочем, и вы, Мари. А солдат руководствуется приказом и целесообразностью.
Мари приоткрыла окно и закурила.
– Вам идет сигарета, – улыбнулся Хартман. – Так вы похожи на Ольгу Чехову.
– Вы ее видели? Она действительно такая красотка?
– Да, видел. На одном приеме. Если бы там были вы, ее красота слегка бы померкла.
– О, да вы умеете делать комплименты!
– Это профессиональное.
– Когда-то я тоже хотела стать актрисой. – Мари выпустила дым в окно. – Все глупые, смазливые девушки хотят быть актрисами.
– Что ж, вам не откажешь в рассудительности.
Они рассмеялись.
Через полчаса Мари задремала, а Хартман продолжил обдумывать свое положение. Гесслиц знал подход к швейцарской резидентуре Москвы. Но он, как считал Хартман, погиб, а самому Хартману были известны только адрес одной из явок в Берне и имя «спящего» агента НКВД с несколько опереточной фамилией Кушаков-Листовский, потомка старого купеческого рода из Петербурга, завербованного советской разведкой задолго до событий в Гляйвице. Располагая столь зыбкими зацепками, Хартман посчитал разумным заручиться еще одним, резервным контактом в Швейцарии, как говорится, на всякий случай. Оставив условный знак в потсдамском пансионе «Длинный хвост», он стал ждать отклика, который не замедлил появиться. Встреча была назначена там же. Человек, которого Хартман знал как Жана и который, со своей стороны, звал его Иваном, приехал один, что являлось свидетельством доверия.
– Бог мой, Иван, куда вы пропали? Я уж не чаял увидеть вас живым! – воскликнул Жан, протягивая Хартману сигару. – Судя по трости, приобретенной вами, очевидно, не для изящества походки, порвалась дней связующая нить?
– Порвалась, – не стал отрицать Хартман. – Датскому принцу этот парадокс стоил головы. Рассчитываю на вас. Поможете обрывки их соединить?
– Гамлет был неудачником. Одиночка. К тому же он не умел торговаться.
– Вот и ладно. Тогда обсудим детали.
Хартман не сомневался, что в лице Жана он имеет дело с американской разведкой. А Жан пока еще гадал, с каким зверем он заигрывает. Но в любом случае ему было интересно. Разговор получился коротким и плодотворным. Хартман не стал скрывать, что скоро окажется в Швейцарии, где ему предстоят беседы по вопросу урановых вооружений. С кем и когда, он не позволил себе распространяться.
– Я продам вам что-то из этой информации, – пообещал он. – В Цюрихе.
– В чем слабое место большевиков? – ухмыльнулся Жан. – Они недооценивают могущества рынка. Идеалисты. Вы тоже идеалист, Иван. Но вы небезнадежны. Рынок помогает мозгам работать здраво, практично, с обоюдной выгодой. Заслуга вашего Маркса перед человечеством в том, что он этого не понял.
Договорились, что каждые две недели в четверг на главном почтамте Берна можно будет ожидать телеграмму на имя Жоржа Готье, в которой, соответственно принятой кодировке, Хартман назначит встречу в одном из трех заранее обозначенных мест города. Также обсудили пароль и условия контакта. Таким образом при неблагоприятном развитии ситуации у Хартмана появлялась возможность маневра. Кроме того, теоретически он мог встроиться в игру Управления стратегических служб США вокруг германской урановой бомбы. Хартман рассудил, что, если предотвратить подобные контакты будет не в его силах, то оказаться в курсе происходящего – уже немалое достижение.
– Господи, я заснула, – встрепенулась Мари. – Долго я спала?
– Нет. – Хартман посмотрел на часы. – Всего сорок три минуты.
– Где мы?
– Проехали Эггинген. До границы меньше часа.
– Давайте меняться, – вздохнула Мари. – Вы полуляжете сзади как человек, которому нездоровится. И наденьте шляпу. Придется немного полицедействовать.
– Вот чего я никогда не хотел, так это быть актером.
– Почему? Это так романтично, особенно в юном возрасте.
– Наверное, потому, что самая желанная и самая недопустимая роскошь в нашей жизни – это быть собой. Просто быть собой. Я предвзято отношусь ко всему, что создает видимость правды.
Они поменялись местами. Мари села за руль, глядя в зеркало заднего вида, подкрасила губы, взбила прическу и надавила педаль газа. По радио официальный военный комментатор генерал Дитмар вдруг заявил, что следует готовиться к серьезным поражениям, поскольку на Восточном фронте германские войска столкнулись с «сезоном грязи».
– Надо поторопиться, – заметила Мари. – Иначе всё решится без нас. Русские придут не только в Германию.
Хартман промолчал.
На пограничном пункте Вальдсхут было на удивление пустынно. Перед шлагбаумом стояли только две машины. К «хорьху» Мари подошел обер-лейтенант жандармерии в теплых наушниках. Он явно сильно мерз.
– Попрошу документы, – сказал он простуженным голосом. – Цель вашей поездки?
– Мы едем в Цюрих. Наш сотрудник, господин Лофгрен, серьезно болен. – Мари повернулась к Хартману, который забился в угол машины и тяжело дышал. – Ему предстоит операция в госпитале Хайлиггайст. К сожалению, в Германии таких специалистов не нашлось. Вот наши паспорта. Вот документы из Хайлиггайст, подтверждающие запись на обследование. А это резолюция господина Риббентропа на разрешении покинуть Германию через Вальдсхут.
– Täck fönstret lite, Marie. Det blåser hårt, – подал голос Хартман.
– Bära med mig, George, – с укоризной отозвалась Мари.
– Подождите несколько минут, фрау… – Обер-лейтенант заглянул в паспорт, – фрау Свенссон.
– Фру, – с улыбкой поправила его Мари, – если позволите, фру Свенссон, господин офицер.
– Так точно, фру Свенссон. Простите.
Забрав документы, обер-лейтенант подошел к тучному майору, который что-то возбужденно объяснял впереди стоявшему водителю. Прервавшись, майор повертел в руках бумаги, особенно внимательно изучил факсимиле Риббентропа и махнул рукой. Обер-лейтенант вернулся к «хорьху».
– Всё в порядке, господа, – сказал он, передавая документы Мари. – Можете ехать.
