Глава 4
Пастушка звали Мытько, и перепугался он едва ли не больше, чем я. Соскочил со своей лошаденки, принялся меня поднимать, а потом – лазить вместе со мной по траве, ища туесок и вывалившуюся из него крышку скудельницы.
– Не серчай, бачко, – приговаривал он. – Баска добрый… Хороший бык Баска, не обижает никого. Ажно не знаю, что он удумал сегодня. Не серчай, бачко, не видел я тебя. Как увидел бы раньше – отогнал бы, а так… не серчай только, бачко…
Баска – Красавец, значит… Ну что ж, бык и правда был красивым. Насколько я успел рассмотреть.
– А скажи-ка мне, Мытько, скотина-то как обычно себя сегодня вела? – перебил я бесконечное «не серчай, бачко». – И в последнее время?
– Скотинка-то?.. – Мытько поднял на меня бледно-голубые глаза и растерянно моргнул. – Так а че она сделает-то? Как обычно все, травку кушает, молоко дает, лепешки лепит. Под призором всегда.
– Никто не болел? Не мычал без повода? Не пугался не пойми чего?
Мытько поскреб крытую льняной шапкой макушку.
– Домой согнать таперища трудно, – признался он. – Не хотют идти – и все тут.
– Вот как… – протянул я и заглянул в туесок. Капли с чудью пропали из своего гнезда на крышке и, вестимо, сгинули в траве. – Благодарствую, Мытько, за спасение, – я прижал руку к груди и ненадолго склонил голову. – Подскажи теперь, где хату Старосты искать. Посредь деревни али как?
– Посредь, посредь! – закивал парнишка. – Тама горшки красные на заборе и рябинка вся красная у ворот. Справная рябинка, сразу увидите.
Я поблагодарил снова и отвернулся к туеску. Батаня напугался так, что схватил теперь изнутри крышечку и держал ее настолько крепко, что открыть скудельницу не было никакой возможности. Ладно, пусть сидит. Чуди у меня и так было полно.
Сырая, неочищенная, ни в чем не растворенная… Как же она жглась! Насыпав в глаза по малюсенькой щепоточке, я закрыл лицо руками, пережидая, пока резь в глазах утихнет. Не до конца, конечно – теперь до вечера ходить будто с песком под веками, – но хотя бы настолько, чтобы можно было смотреть под ноги сквозь льющиеся слезы.
Можно было, конечно, сделать новые. Мак уже не цвел, но подошла бы и простая полуночная роса или даже молоко белой коровы. В последнем случае капли, конечно, надо было бы использовать сразу, для хранения они непригодны, но зато и глаза после них не болели совсем. Но на все это уже не было времени, хотя я запоздало вспомнил, что корову-то как раз было найти несложно прямо сейчас. Но кто знает, подпустил бы меня к ней баган или снова натравил бы своего подопечного. В том, что бык подчинялся именно его воле, я был почти уверен.
Наверное, от стресса, а может, и от недосыпа, моя чувствительно к чуди увеличилась, и боль в глазах не уменьшалась бесконечно долго. Мытько аж дважды лез ко мне с расспросами, что со мной да не нужно ли чем подсобить. Оба раза я отсылал его, хотя такая забота была приятна. Парнишка явно знал, кто я, но не чурался, не столбенел в ужасе и видел во мне в первую очередь человека, а не окаянную душу, водившую дружбу с чудовищами. Наконец слезы перестали течь так обильно, и я не сразу, но смог проморгаться. И даже найти глазами черного Баска. Вот только теперь он черным уже не был – всю спину от шеи до хвоста покрывал густой слой синей чуди, а на мощном крупе сидел, нахохлившись, испуганный насупленный баган.
Бык был от меня далеко, и разглядеть хозяина местного стада было сложно. Идти к нему общаться прямо сейчас у меня тоже никакого желания не было, поэтому я просто помахал ему рукой, давая понять, что вижу его и знаю о том, кто виноват в нападении на чудодея, и не без труда надел туесок на плечи. Батаня внутри зашевелился и выглянул-таки наружу. Обернувшись, я увидел, что и он внимательно смотрит на нашего обидчика. А потом Батаня погрозил ему лапой, спрятался в свой переносной дом, а я медленно побрел в деревню.
С баганом все-таки надо будет поговорить. Но потом. И в таком месте, где он не сможет натравить на меня своих коров.
По деревне я буквально плелся. Страх медленно испарялся из незнакомой с ним души, оставляя вместо себя дрожь в перегретых мышцах и неприятное звенящее опустошение. Теперь я уже сомневался, что бык бы меня убил – вряд баган хотел именно этого. По крайней мере, вид у него был не злой, а словно бы у зверя, загнанного в угол. Чем дальше отступал страх – тем яснее я понимал: если бы Хозяин скота действительно решил бы со мной расправиться, никакой пастушок ему бы не помешал.
На этот раз деревня показалась мне огромной. Я шел от дома к дому, мимо бесконечных оград, но не видел ни одной рябины. Отводящие взгляд чары спали, и на меня косились, но с вопросами, к счастью, не приставали.
«Чудодей! Чудодей это…» – слышал я шепотки – те, что преследовали меня всю жизнь.
Наконец я ее разглядел. Небольшое, но крепкое дерево, сплошь залитое ягодами как кровью. Я нахмурился. Рябина, береза, ольха, ветла – чудовские деревья. Хотя так можно сказать почти про каждое, но именно они особенно реагируют на чудь. С этой рябиной было что-то не так, но, что именно, я понял, только подойдя ближе.
Был конец рюена – самая пора ягод. Обычно в такое время рябины, что красно–, что черноплодные, стояли все яркие, дразня птиц сочной мякотью налитых гроздей. Дерево перед домом Старосты тоже краснело, вот только как-то тускло: ягоды были все сморщенные, сухие, словно прошлогодние. Прежде чем постучаться в украшенную искусной резьбой дверь, я подошел к рябине и раздавил в пальцах одну ягоду. Под сухой съёженной коркой была все еще сочная оранжевая мякоть – значит, урожай все-таки был этого года. Но что тогда попортило его настолько раньше срока? Даже если бы случились ранние заморозки, ягоды только стали бы еще ярче и сочнее от мороза, но не сохли бы на корню.
Сорвав испорченную рябиновую гроздь, я сунул ее в карман и решительно отворил калитку старостова подворья… чтобы буквально застыть на пороге, не решаясь сделать шаг. Что ж, хотя бы гадать над судьбой рябины не нужно.
Мертвое дерево росло перед мертвым серым двором без единого всполоха чуди.
Жена у Старосты была круглолицей, радушной и с виду пышущей здоровьем. Но от меня не укрылось, как она слегка прихрамывает, придерживает левый бок. И светлые волосы цвета спелой пшеницы, выбивающиеся из-под платка, выглядели потускневшими.
Приняла она меня тепло. И сразу же, даже без просьб, налила большую чашку молока. И удивилась, когда я попросил еще одну – поменьше. Пугать я ее не стал – просто сунул чашку в туесок, дождался, когда она найдет опору в Батаниных лапках, и убрал руку.
– Кот у вас там? – поинтересовалась женщина. – Может, сметанки ему?
– Можно и сметанки, – согласился я. Сметану Батаня тоже любил. – А муж твой, хозяйка, скоро вернется?
– Должо́н быстро управиться, – женщина оглянулась на толпящихся в сенях детишек. – Бутко, сбегай до бачко, скажи: чудодей говорить желает.
Я мог бы сказать, что подожду, но не стал останавливать хозяйку. Вряд ли я, конечно, разберусь со всем творящимся здесь страхом быстро, но хотя бы попытаюсь.
– Мне посмотреть надобно. Дом ваш, – сказал я, когда старшенький из ребятишек убежал. За ним увязалось еще несколько – и это было хорошо. Все равно детей придется отослать из хаты, пока я буду искать тела.
В том, что чудицы мертвы и в этом доме, я был уже уверен.
– Наш?.. – переспросила хозяйка удивленно. А потом переполошилась. – Вы верно напутали что! Наш-то зачем смотреть? Девонек тех я как родных привечала: пока малые были, с моими старшенькими играли от зорьки до зорьки! Мы никак к этим ужостям не причастны!
– Нет, конечно, нет! – я поспешил успокаивающе вскинуть руки. И понизил голос. – Ты лучше скажи, матушка, не чувствовала ли ты себя дома плохо в последнее время?
– Плохо?.. – хозяйка грузно осела на лавку и тяжело вздохнула. – Как луна расти пошла – так что-то все время не очень хорошо, – призналась она. – И причин кручиниться-то нет, а будто сил никаких нет. Порой ввечеру сяду за стол, и такая тоска нападает… Хоть вой аки зверь лесной.
– Понятно… – я погладил пальцем гладкую древесину столешницы без единого следа суседкиных чар.
– А вот еще чаго, – быстро сказала хозяйка. – Продукты как-то быстро портиться стали. Только молока надою, раз – и скисло уже. Ни сливок слить, ни детям кашу сварить порой не успеваю. Может, заболела, думаю, корова-то наша. Поспрошала по дворам – у всех напасть такая же. И мясо портится, и овощи. Один раз вообще Купава наша – уж до чего мастерица! – пирог из печи уже порченный вынула. Не сгорел он, нет! Внутри порченный. Как будто злая сила какая чары свои бесовские наслала.
От таких новостей меня пробрал холод, даром что в хате было жарко натоплено.
– У всех? – переспросил я. – У всей деревни молоко портится?
– Ну в каждый двор я не ходила… – протянула хозяйка испуганно. – Но у товарок моих – у всех чудицы лютуют. Они, небось, девок-то и сгубили!
– Да нет, хозяюшка, молоко вам портят вовсе не чудицы… – вздохнул я.
«А их отсутствие…» – продолжил мысленно, но рассказывать про свои догадки не спешил. Нужно было осмотреть дом – точнее, все дома, – а потом уже делать выводы. А коли я ошибаюсь? Ох, как же мне хотелось ошибаться…