Томми и Ева
Тишина стала врагом Томми.
Едва она наступает, его жизнь начинает рушиться ― еще сильнее, чем обычно. Она наступает, стоит ему застыть на месте, замереть слишком надолго. Сколько бы он ни говорил себе, что оправился от всего, от чего должен был.
Так что он занимает себя ― путешествиями в прошлое к Пегги, видеоиграми, старыми друзьями по футболу, которые не задают вопросов. Которые делают вид, что перед ними тот же Томми, что и прежде. Они сидят в парках, пряча в карманах сигареты и банки пива. Смеются. Толкаются и подкалывают друг друга. Гоняются друг за другом по городу ― дикие и необузданные; дети, которые считают себя почти взрослыми.
Ему легче, когда не нужно говорить об этом. Легче, когда вокруг что-то происходит, когда пустые развлечения тянут его в разные стороны. Глоток чего-нибудь крепкого, притупляющий чувства. Крик. Поцелуй. Упоение от того, что ничего не чувствуешь. Восхитительно. Эта пустота.
Но в спокойные часы перед сном приходит тишина. Оставшись один, он слышит, как мысли мечутся у него в голове, подобно птице, запертой в комнате.
Рядом с ним сидит отец. Он знает, что это воспоминание.
Но воспоминание не бывает лишь воспоминанием.
«Выпрямись, Томми», ― говорит Джошуа, уставившись в телефон и даже не глядя на сына. Они в «Вонг Кей», знаменитом ресторане в Чайна-тауне, перед ними стоят тарелки с рисом и свининой барбекю. Томми сидит, уставившись на еду, и не может заставить себя поесть.
А вот они в кабинете отца в университете. Джошуа сидит за своим столом и пишет, пишет. Иногда он поднимает трубку ― и говорит, говорит. Иногда кто-то заходит ― студент, коллега, друг, кто-то еще. Томми сидит, уставившись в выданную ему книгу, и не может разобрать слов.
А вот они идут вдоль реки, Джошуа шагает широкими, уверенными шагами, а Томми идет опустив глаза и почти вприпрыжку, чтобы поспевать за ним. Отец говорит матери, хотя Томми идет рядом: «Почему мой сын такой молчаливый, а? Он вообще не разговаривает».
Томми дрожит всем телом. «Мужчины не должны молчать, ― говорит ему отец. ― Ты должен высказываться. Не позволяй другим оттаптываться на тебе. Чего ты боишься? Чего ты все время боишься?»
Постучавшись к сестре, Томми обнаруживает такую картину:
Ева лежит на полу, разметав волосы по сторонам. Рядом стоит проигрыватель. Проигрыватель отца. Видимо, она принесла его с чердака. Меломаном Джошуа точно не был; в его коллекции всего несколько альбомов музыкантов, которых он любил и уважал. Но он слушал их так часто, что некоторые пластинки заедало от износа и повреждений. Эти мелодии Томми и Ева узнали бы и во сне.
Некоторое время Томми стоит в дверях. Дает музыке, которую слушает сестра, проникнуть ему под кожу и пробудить воспоминания детства. Но лишь ненадолго.
Поет Тереза Тенг, тайваньская эстрадная певица, которая прославилась, когда родители Томми и Евы были подростками. Именно ее они всегда слушали, когда ехали всей семьей в машине. Как мягко, грустно и сладко она поет.
Ева шевелит губами, подпевая песне на мандаринском. Затем, заметив его, она приподнимается на локте.
― Я кое над чем работаю, ― говорит она. ― Видишь?
Она показывает ему лист бумаги, лежащий рядом. Это портрет молодой женщины с короткими темными волосами. Она в легком пиджаке и шарфе сидит в кафе с чашкой чая и книгой. По небоскребам за спиной женщины безошибочно угадывается Гонконг. За окном моросит дождь.
Томми садится рядом с сестрой.
― Кто это?
― Ты не знаешь?
Кажется, он знает. Сестра хорошо рисует, а черно-белые фотографии этой женщины он уже видел в кабинете отца. Возможно, это его мать или бабушка. Но Томми понимает, что не хочет знать, прав ли он. Так что он спрашивает:
― Ама с тобой говорила?
― Да.
― Что она тебе сказала?
― Вероятно, то же, что и тебе.
― Хватит?
― Хватит.
― И ты послушалась?
Посмотрев на него, она кивает на свой рисунок.
― Очевидно, нет.
― Когда?
― Это? ― Она с шумом выдыхает. ― Пять ночей назад.
Некоторое время оба молчат. Томми ложится на пол рядом с сестрой и слушает голос Терезы.
― Так вот… ― тихо начинает она. ― Где ты все время пропадаешь?
Он делает резкий вдох.
― Я же не спрашиваю, где ты пропадаешь.
― Ты знаешь где. В моем случае вариантов не так много.
Их взгляды снова устремляются на портрет. На женщину.
На мгновение Томми задумывается, а что, если бы он мог, как Ева, перемещаться в прошлое их родных. Ведь в одиночку он может попасть только в Лондон с 1900-го примерно до 1950 года; это всегда было так, с восьми лет, когда его способности только начали развиваться. Будь он на месте Евы, смог бы он устоять? Смог бы вести себя как она ― просто наблюдать издали, как ушедшие родственники дышат и двигаются прямо у нее на глазах, и не пытаться ничего предпринять? Ему хочется думать, что смог бы, что у него хватило бы самообладания. Но от того, как при виде портрета его внутренности завязываются в узел, ему становится страшно.
― Ну так что? ― не унимается Ева.
Чувствуя, что его загнали в угол, Томми слегка морщится.
― Может, когда-нибудь расскажу, ― говорит он.
Она фыркает.
― Когда?
― Когда-нибудь.
― Не вредничай. Я-то тебе все рассказываю.
― Я тебя не заставляю.
― Да, но дело не в этом. Мы должны делиться друг с другом. А ты больше не делишься.
Песня сменяется. Томми чувствует на себе взгляд сестры.
― Ты бы хотел? ― спрашивает Ева.
Он сразу понимает, о чем она.
― Пойти с тобой?
― Да. Можно туда, где я была вчера: в день их знакомства. Я сидела через дорогу и смотрела, как они смотрят на салют.
У него перехватывает дыхание.
― Ева…
― Тебе это может помочь. Ты не говоришь о них. Даже со мной. А мне нужно о них говорить.
― Ева, прости.
Под ее взглядом ему хочется спрятаться, провалиться от стыда.
― Как хочешь, ― резко произносит она. ― Но меня ты не обманешь.
― Я не понимаю, о чем ты.
― Ты можешь врать себе и кому угодно, Томми. Но мне врать не надо.
Она шепчет:
― Я не могу остановиться. Иногда я думаю… надеюсь…
Он кивает.
― Я понимаю.
― Возможно. Я знаю, что это глупо.
― Вовсе нет.
― Что ты с ней делаешь?
― С чем?
― С надеждой.
Он поворачивается и встречается с ней взглядом.
― Игнорирую ее.
― Получается?
― В основном да.
Она спрашивает:
― Думаешь, они когда-нибудь вернутся?
― Нет.
Эти слова звучат впервые. И на какое-то время это кажется прогрессом.
Почти.
Ненадолго.