Джошуа
Это всегда был Гонконг.
Он пытался побывать в других странах, других городах.
Он лежал в постели, представляя фотографии
Парижа, Лондона, Стамбула и Квебека в солнечную или дождливую погоду.
Но когда он открывал глаза, то всегда видел Гонконг.
Та же жара, то же солнце, оседающее на коже:
знакомые, любящие, порой удушающие объятия.
Через некоторое время он перестал искать этому объяснение.
Может, это было связано с призраками. Или с наукой.
Ну или просто так «это» было устроено.
Как и то, что знание точной даты и времени здесь не работало.
Только визуализация.
Этим навыком он овладел в совершенстве, запоминая то, что видел и слышал,
и полностью воссоздавая эти образы с нуля,
лежа ночью в постели. Это напоминало рисование:
четкие очертания зданий, устремляющихся ввысь;
сырость дорог после дождя; даже обувь случайного прохожего.
У них с младшей сестрой Дороти была одна комната на двоих:
кровати разделяла простыня, свисающая с потолка.
А значит, ему приходилось стараться не пропадать на всю ночь.
И тщательно прятать все, что читает или записывает.
Но, разумеется, в такой маленькой квартире не было места тайнам.
Так что всякий раз, когда родные смотрели на него,
во взглядах читалась какая-то резкость. Осуждение.
Невысказанное, конечно, как почти все в их отношениях.
Они думали, что он водится с девушками или, хуже того, присоединился к какой-то триаде .
Порой мать протягивала руку и касалась его щеки ―
простой жест, в который вложено столько смыслов, ― и в уголках ее глаз
поблескивали слезы. Отец пристально смотрел на него,
когда он по утрам выходил из комнаты, совершенно разбитый.
Кто ты, вопрошал его молчаливый взгляд.
Что ты сделал с моим сыном?
Он и не думал их разубеждать.
Он хотел, чтобы это так и продолжалось: в уединении, в безопасности, под покровом тайны,
словно «это» могло длиться вечно,
как песнь любви
между влюбленными, делящими постель в комнате без окон.
Знала только бабушка. Как ей было не знать,
когда он рыдал и молил ее о прощении,
потому что никак не мог исправить
то, что должно было произойти и уже произошло
во время той игры в бильярд.
В тот первый день, когда он рассказал ей,
как стоял в дверях и впервые видел, как дедушка смеется,
она спросила: как это было?
Он сжал губы.
Светло, сказал он.
Словно фонарики плывут по небу в китайский Новый год.
Тепло.
Приятно.
Головокружительно.
А потом ― эта тяжесть в груди,
от которой у него порой сжималось сердце, и ему хотелось
опуститься на землю и сидеть, обхватив голову руками.
Мисс Синди, его учительница английского,
происходила из благополучной, обеспеченной гонконгской семьи;
это было видно сразу. Она училась за границей
и смотрела на жизнь с радостью и оптимизмом, благодаря чему
и получила работу в этой школе, ученики которой не происходили
из благополучных, обеспеченных гонконгских семей.
Именно мисс Синди
дала ему его английское имя под благосклонным взглядом Иисуса Христа
с изображения над доской.
Другие были ― Барри, Питер, Тони, Дэвид, Кристофер.
Но он был Джошуа.
Джошуа.
Он произнес это имя вслух и ощутил на языке
приятную тяжесть.
После урока он задержался, снедаемый любопытством,
и стоял, раскачиваясь на цыпочках, пока она не заметила его
и не подозвала к себе. Мисс, кто такой Джошуа, хотел он знать.
Что означает это имя?
А, просияла она. Она была из тех учителей,
кто считал учеников, задающих дополнительные вопросы,
своим достижением. Наградой за труды.
Давай-ка посмотрим.
Их школа была не из лучших.
Библиотека едва ли заслуживала называться библиотекой:
длинная скамейка и семь книжных полок
в комнате с одним окном;
но Библия там, разумеется, была. Она села рядом с ним
и прочла ему всю историю, стих за стихом.
Так вот, это ты, сказала она. Джошуа .
Он привел израильтян в Землю обетованную.
Он был воином. Вождем.
Он и его народ маршировали шесть дней, а на седьмой
разрушили стену Иерихона.
Я Джошуа, спросил он, ошеломленно глядя
на том Священного Писания, лежащий перед ним.
Да, довольно сказала она. Это ты.
Мисс. Он поднял вдохновенный взгляд.
Все эти книги.
Можно взять их домой?
Чтобы вырезать фотографии,
он взял ножницы,
которыми его мать резала нитки и куски ткани
или подстригала ему волосы, когда они становились слишком длинными для школы.
Конечно, ему приходилось соблюдать осторожность:
он делал это поздно ночью, под одеялом с фонариком.
В основном это были исторические книги, с фотографиями
или очень подробными описаниями. Было ли небо в тот день серым? Валил ли дым
из печных труб? Экипажи. Ржание лошадей
и стук ботинок по мостовым. Запах чая,
который разливали по крошечным чашкам. Звуки стрельбы со всех сторон.
Небо разверзается, и бомбы
летят вниз оранжевыми, красными, черными обломками.
Он знал, что у мисс Синди могут быть проблемы,
потому что она разрешила ему взять книги домой,
не зная, что он порежет их ножницами матери.
Но никто не понимает, думал он.
То, что он делает, важно и стоит любых жертв.
Через некоторое время,
когда стену в его части спальни заполнили тексты и фотографии,
сестра стала задавать вопросы.
Мир, сказал он, намного больше Коулуна.
Я хочу увидеть его весь.
Он всегда знал,
что умнее своих друзей. Но начал понимать, что
такому, как он,
учитывая, где он рос и к какому кругу принадлежал,
не пристало говорить: «Я хочу все».
Со временем он понял, что добьется большего,
если будет работать с удвоенной силой.
И если будет хитрее, когда о чем-то просит,
чтобы не напугать «их»
или не прослыть выскочкой.
Обычно мальчики из Коулуна не отличаются сообразительностью,
как-то сказал ему учитель, особо отметив его во время лекции.
Но учителя говорят, что ты особенный.
Это был приглашенный преподаватель, каких иногда звали в школу, чтобы «вдохновить молодежь»,
состоятельный, дорого одетый мужчина,
свободно говоривший на идеальном английском.
Джошуа собрал всю волю в кулак,
чтобы промолчать.
Его глаза устремились на мисс Синди, которая стояла у окна,
пока мужчина молол языком.
Она нахмурила брови, поджала губы. Сэр, начала она,
но мужчина уже забыл о своих словах и продолжил лекцию так,
будто то, кем был или не был Джошуа,
заслуживало не больше внимания,
чем муха на подоконнике.
После урока мисс Синди попросила Джошуа задержаться.
Посмотрела на него горящими глазами и сказала:
Джошуа, после уроков принеси свои книги ко мне в кабинет.
Если хочешь, я помогу тебе всем, чем смогу. Ты хочешь?
Да, сказал он.
Хочу.
Он вел черный блокнот, в котором записывал
каждое колебание, каждое путешествие, каждый случай, когда где-то слишком задерживался
и возвращался, запыхавшись, с колотящимся сердцем, которое отбивало в груди: бум, бум, бум.
Делая записи, он подражал текстам, которые встречал в научных книгах по истории, математике:
купить их он не мог, но подолгу изучал их в школьной библиотеке и книжных магазинах.
Потом он по памяти зарисовывал диаграммы и рисунки, которые в них встречал.
И числа ― часы, даты, эпохи ―
и те, что он мог посетить, и те, что нет,
пока они не разрастались и не выстраивались в единую шкалу.
Иногда, ранним утром,
вернувшись из очередного путешествия, спокойный и удовлетворенный,
он позволял себе мечтать, как покажет свой блокнот мисс Синди.
Он представлял выражение ее лица, когда она узнает правду.
Думал о местах и временах Гонконга, которые мог бы ей показать.
И обо всех возможностях, которые постепенно открывались перед ним:
такой сладкий, сочный,
спелый плод.
Примерно в то время, когда ему исполнилось тринадцать,
все в школе узнали, что у мисс Синди
есть молодой человек. Слухи поползли, когда однажды вечером
кто-то увидел, как он забирает ее из школы.
Это был белый темноволосый американец, с которым она познакомилась, когда училась за границей.
Однажды, как обычно придя к ней заниматься после уроков,
он заметил на ее безымянном пальце крошечное кольцо с бриллиантом и все понял.
Я хотел вам кое-что сказать, сказал он.
Но теперь это неважно.
Неважно?
Она отложила карандаш.
Изучающе посмотрела на него, и ее лицо изменилось, будто она была готова заплакать.
Он не выносил, когда кто-то плакал из-за него.
Он всегда этого не выносил.
Он уставился в учебник.
Слова и цифры начали угрожающе расплываться перед глазами.
Вы скоро уйдете, сказал он.
Она не стала спорить.
Но все поняла.
Он был прав, и оба это знали.
Джошуа.
Ему показалось, что она произнесла его имя так,
словно оно принадлежит ей.
И в каком-то смысле он считал, что так оно и есть.
Прежде чем я уйду, сказала она,
я хочу тебе кое-что подарить.
Подарить?
Школу. В другом районе.
Будущее.
Если ты этого хочешь.
Но тебе придется очень много работать.
Больше, чем когда-либо.
У него тут же вырвалось:
хочу.
Я хочу все.
Ранним субботним утром он стоял
в зале вылета. На горизонте виднелась тонкая розовая линия.
Ему было всего четырнадцать,
но, в третий раз наблюдая, как один и тот же самолет
взмывает в небо, он сказал себе
«хватит», и с этим было покончено.
На этом все. Глава закрыта. Навсегда.
Он всегда умел
оставлять прошлое в прошлом, там, где ему и место, ―
в осколках, фрагментах.
Год спустя.
В новой форме, с новой стрижкой,
он вошел в новое здание в новом районе.
Здание состояло из классов, где пахло старыми книгами и чернилами,
и коридоров, которые пересекались и расходились в стороны,
напоминая ему о родном Коулуне.
На стенах висели таблички, дипломы, награды,
портреты людей, которые с серьезным видом смотрели в камеру,
ему в глаза, будто они хранители
глубокой, священной тайны, которую ему познать не суждено.
Так же на него поначалу смотрели и одноклассники.
Одноклассники как из Гонконга, так и из-за границы,
которые приезжали в школу
на дорогих машинах с водителями
и носили учебники в дизайнерских сумках.
А потом в их взглядах появилось нечто другое, чему он не мог дать название.
Настороженность? Презрение? Восхищение?
Кто он? Редкий зверь, сбежавший из зоопарка
и теперь разгуливающий на свободе по мегаполису?
Предмет исследования? Объект насмешек? Персонаж фильма?
Жалость, покровительство, восхваление
со стороны людей, мнивших себя
его друзьями, благодетелями, помощниками,
встревоженными девушками, которые хотели целовать его
в темных углах и хвастать им перед семьей и друзьями,
будто он был воплощением всего,
чем они жаждали быть в новом, прогрессивном мире.
Ты изменился, однажды сказала ему сестра.
Отец испытующе посмотрел на него.
(Презрение? Зависть? Гнев? Или просто
смутная, холодная отстраненность по отношению к тому,
кого он уже не понимал и не любил?)
Мать стала класть ему больше еды за столом.
Он был слишком молод, чтобы понять, что это значит,
но вместе с тем достаточно молод, чтобы понять,
что это, возможно, не значит ничего.
Это было всего лишь
расставание.
Прямо как когда он закрывал глаза
и чувствовал, как его тело отделяется
от времени, от места.
Но еще была математика.
Математика имела значение.
Математика и черный блокнот,
от корки до корки исписанный тем, что в его понимании
составляло всю его жизнь.