Человек

Глава 4. Гарольд в Норманстенде

Два года спустя на Гарольда обрушился страшный удар. Его отец, страдавший от частых приступов гриппа, после очередного такого приступа слег с пневмонией и через несколько дней скончался. Гарольд был безутешен. Любовь, связывавшая его с отцом, была настолько постоянной, что он не помнил времени, когда бы ее не было.

Когда сквайр Норман вернулся с ним домой после похорон, он молча сидел, держа мальчика за руку, пока тот не выплакал все слезы. К этому времени они стали старыми друзьями, и мальчик не боялся и не стеснялся дать волю чувствам перед ним. В старом поколении было достаточно любви, чтобы зародилось доверие к новому.

Наконец, когда буря утихла и Гарольд снова стал самим собой, Норман сказал:

– А теперь, Гарольд, послушай меня. Ты знаешь, мой дорогой мальчик, что я старейший друг твоего отца, и я совершенно уверен, что он одобрил бы то, что я скажу. Ты должен пойти жить ко мне. Я знаю, что в последние часы величайшей заботой сердца твоего дорогого отца было твое будущее. И я знаю также, что ему было утешением чувствовать, что мы с тобой такие друзья и что сын моего самого дорогого старого друга будет мне как сын. Мы с тобой давно дружим, Гарольд; и мы научились доверять друг другу, и я надеюсь полюбить тебя. А ты и мой маленький Стивен уже такие друзья, что твой приход в дом будет радостью для всех нас. Да что там, давным-давно, когда ты впервые пришел, она сказала мне в ту ночь, когда ты уходил: «Папочка, как было бы хорошо, если бы Гарольд мог совсем переехать сюда!»

И вот Гарольд Ан Вульф вернулся со сквайром в Норманстенд и с того дня стал членом его семьи, как сын. Восторг Стивен от его приезда, конечно, в значительной степени омрачался ее сочувствием его горю; но трудно было бы утешить его лучше, чем она это сделала по-своему, по-детски. Прикоснувшись губами к его губам, она поцеловала его и, взяв его большую руку обеими своими маленькими, тихо прошептала:

– Бедный Гарольд! Мы с тобой должны любить друг друга, потому что мы оба потеряли маму. А теперь ты потерял и папу. Но ты должен позволить моему дорогому папочке стать и твоим тоже!

В это время Гарольду было между четырнадцатью и пятнадцатью годами. Он получил хорошее образование, насколько это позволяло частное обучение. Отец уделял ему много внимания, так что он был хорошо подкован во всех академических дисциплинах. Кроме того, для своих лет он был сведущ в большинстве мужских занятий. Он мог ездить верхом на чем угодно, метко стрелять, фехтовать, бегать, прыгать или плавать не хуже любого мальчика старше и крупнее его.

В Норманстенде его образование продолжил ректор. Сквайр часто брал его с собой на верховую езду, рыбалку или охоту, откровенно говоря, что, поскольку его дочь еще слишком мала, чтобы быть ему компаньоном в этих делах, он будет действовать в качестве ее заместителя (лат. locum tenens). Его жизнь в доме и помощь в занятиях Стивен сделали их знакомство постоянным. Он был достаточно старше ее, чтобы повелевать ее детским послушанием; и в его характере были определенные качества, которые в высшей степени способствовали завоеванию и сохранению уважения как женщин, так и мужчин. Он был самим воплощением искренности и время от времени проявлял в определенных отношениях возвышенное самоотречение, которое порой казалось поразительным контрастом с явно воинственным характером. В школе он часто участвовал в драках, которые почти всегда происходили из-за принципов, и благодаря своего рода бессознательному рыцарству его обычно можно было найти сражающимся на стороне более слабого. Отец Гарольда очень гордился своим происхождением, которое по голландской линии восходило к готам, о чем свидетельствовал явно искаженный префикс первоначального имени, и он почерпнул из постоянного изучения саг нечто из философии, лежавшей в основе идей викингов.

Этот новый этап в жизни Гарольда способствовал более быстрому развитию, чем все предыдущие. До этого у него не было такого же чувства ответственности. Повиновение само по себе является облегчением; и подобно тому, как это настоящее утешение для слабых натур, для сильных это лишь задержка. Теперь ему приходилось думать еще об одной личности. В его собственной натуре была жилка тревожности, которую подсознательное ощущение собственной силы выталкивало на поверхность.

Маленькая Стивен с инстинктом своего пола довольно скоро обнаружила эту слабость. Ибо это слабость, когда любое качество может быть подвергнуто нападкам или использовано. Использование слабости мужчины не всегда является кокетством; но это нечто очень на него похожее. Нередко маленькая девочка, которая смотрела снизу вверх и восхищалась большим мальчиком, способным заставить ее сделать что угодно, когда ему этого хотелось, в своих собственных целях играла на его чувстве ответственности, испытывая эльфийское наслаждение от его замешательства.

Результатом безобидного маленького кокетства Стивен было то, что Гарольду иногда приходилось либо расстраивать какой-нибудь ее дерзкий план, либо скрывать его последствия. В любом случае ее доверие к нему росло, так что вскоре он стал неотъемлемой частью ее жизни, существом, в чьей силе, благоразумии и преданности она имела абсолютную, слепую веру. И это чувство, казалось, росло вместе с ней. Действительно, в какой-то момент оно стало чем-то большим, чем обычная вера. Это произошло так:

Старая церковь Святого Стивена, приходская церковь Норманстенда, представляла особый интерес для семьи Норманов. Там, либо в пределах существующих стен, либо в стенах, предшествовавших им, когда церковь была перестроена тем самым сэром Стивеном, который был знаменосцем Генриха VI, были похоронены все прямые представители рода. Это была непрерывная запись наследников, начиная с первого сэра Стивена, упомянутого в Книге Страшного суда. Снаружи, на церковном дворе рядом с церковью, были похоронены все боковые ветви рода, умершие в пределах досягаемости Норчестера. Некоторые, конечно, достигнув известности в различных сферах жизни, удостаивались большей чести и покоились в алтаре. Весь интерьер хранил память о семье. Сквайр Норман любил приходить сюда и часто с самого начала брал с собой Стивен. Одно из ее самых ранних воспоминаний – как она стояла на коленях рядом с отцом, который держал ее за руку, а другой вытирал слезы с глаз перед прекрасным мраморным надгробием. Она никогда не забывала его слов:

– Ты всегда будешь помнить, дорогая, что твоя дорогая мама покоится в этом священном месте. Когда меня не станет, если у тебя когда-нибудь возникнут трудности, приходи сюда. Приходи одна и открой свое сердце. Тебе никогда не нужно бояться просить Бога о помощи у могилы твоей матери!

Ребенок был впечатлен, как и многие другие представители ее рода. Семьсот лет каждый ребенок дома Норманов приводился сюда одним из родителей и слышал подобные слова. Этот обычай стал почти семейным ритуалом и всегда оставлял свой след в большей или меньшей степени.

Всякий раз, когда Гарольд в первые дни приезжал в Норманстенд, церковь обычно была целью их прогулок. Он всегда с удовольствием ходил туда. Любовь к собственным предкам заставляла его восхищаться и уважать предков других; так что энтузиазм Стивен в этом вопросе был еще одной нитью, связывавшей его с ней.

Во время одной из прогулок они обнаружили, что дверь в склеп открыта; и Стивен ни за что не соглашалась уйти, не войдя туда. Однако сегодня у них не было света; но они договорились, что завтра принесут с собой свечи и тщательно осмотрят это место. На следующий день после обеда они стояли у двери склепа со свечой, которую Гарольд зажег. Стивен восхищенно смотрела и полусознательно сказала, причем эта полусознательность проявлялась в подтексте:

– Ты не боишься склепа?

– Ничуть! В церкви моего отца был склеп, и я несколько раз там бывал. – Пока он говорил, воспоминание о последнем его посещении захлестнуло его. Ему снова почудились многочисленные огни, дрожащие в чьих-то руках, создававшие мрачную полутьму там, где не было черных теней; снова послышался топот и торопливое шарканье множества ног, когда большой дубовый гроб несли сквозь толпу с трудом спускавшихся по крутой лестнице и проносили в узкую дверь… А потом наступила тишина, когда голоса стихли; и молчание казалось чем-то осязаемым, пока он некоторое время стоял один рядом с мертвым отцом, который был для него всем. И снова он, казалось, почувствовал возвращение в живой мир печали и света, когда его безвольную руку взяла сильная любящая рука сквайра Нормана.

Он замолчал и отступил.

– Почему ты не идешь дальше? – удивленно спросила она.

Он не хотел говорить ей тогда. Почему-то это казалось неуместным. Он часто рассказывал ей об отце, и она всегда внимательно его слушала; но здесь, у входа в мрачный склеп, он не хотел причинять ей боль своими собственными горестными мыслями и всеми ужасными воспоминаниями, которые вызывало сходство места. И пока он колебался, ему пришла в голову мысль, настолько полная боли и страха, что он обрадовался этой паузе, которая дала ему время осознать ее. Именно в этом склепе была похоронена мать Стивен, и если бы они вошли, как намеревались, девочка могла бы увидеть гроб своей матери так же, как он видел гроб своего отца, но при обстоятельствах, от которых его бросило в дрожь. Он, как уже говорил, часто бывал в склепе в Карстоуне и хорошо знал убожество смертной камеры. Его воображение было так же живо, как и память; он содрогнулся, но не за себя, а за Стивен. Как он мог позволить девочке страдать так, как она могла бы, как она непременно бы страдала, если бы это предстало перед ней таким жестоким образом? Как жалок, как низменно жалок посмертный удел. Он хорошо помнил, как много ночей просыпался в муках, думая о том, как его отец лежит в этом холодном, безмолвном, покрытом пылью склепе, в тишине и темноте, без единого луча света, надежды или любви! Ушедший, покинутый, забытый всеми, кроме, может быть, одного кровоточащего сердца… Он хотел спасти маленькую Стивен, если сможет, от такого воспоминания. Он не стал объяснять, почему отказывается войти.

Он задул свечу, повернул ключ в замке, вынул его и положил в карман.

– Идем, Стивен! – сказал он. – Пойдем куда-нибудь в другое место. Сегодня мы не пойдем в склеп!

– Почему нет? – Губы, произнесшие это, были капризно надуты, а лицо покраснело. Властная маленькая леди вовсе не была довольна тем, что ей пришлось отказаться от заветного проекта. Целый день и ночь, бодрствуя, она думала о предстоящем приключении; теперь же трепет ожидания должен был обернуться холодным разочарованием без всякого объяснения. Она не думала, что Гарольд боится; это было бы смешно. Но она недоумевала; а тайны всегда ее раздражали. Она не любила ошибаться, особенно когда об этом знали другие. Вся ее гордость восстала.

– Почему нет? – повторила она еще более властно.

Гарольд ласково сказал:

– Потому что, Стивен, на то есть действительно веская причина. Не спрашивай меня, потому что я не могу тебе сказать. Ты должна поверить мне, что я прав. Ты же знаешь, дорогая, что я бы ни за что не стал тебя нарочно разочаровывать; и я знаю, как сильно ты этого хотела. Но поверь, поверь, у меня есть очень веская причина.

Теперь Стивен по-настоящему рассердилась. Она была восприимчива к доводам рассудка, хотя и не осознавала, что такое рассудок; но слепо принимать чужие доводы было противно ее натуре, даже в ее тогдашнем возрасте. Она уже собиралась сердито возразить, но, взглянув вверх, увидела, что губы Гарольда сжаты с мраморной твердостью. Поэтому, в своей манере, она смирилась с неизбежным и сказала:

– Ладно, Гарольд.

Но в глубине ее твердого ума затаилось отчетливое намерение посетить склеп при более благоприятных обстоятельствах.