Глава 2. Сердце ребенка
Несколько недель после смерти жены сквайр Норман был безутешен в своем горе. Однако он предпринял мужественную попытку продолжать привычный образ жизни и преуспел в этом настолько, что внешне казался смирившимся со своей утратой. Но внутри царила пустота.
Маленькая Стивен обладала очаровательными манерами, которые глубоко проникли в сердце ее отца. Этот маленький комочек нервов, которого отец брал на руки, должно быть, всеми своими чувствами осознавал, что во всем, что он видел, слышал и осязал, не было ничего, кроме любви, помощи и защиты. Постепенно доверие сменилось ожиданием. Если по какой-либо случайности отец задерживался и не приходил в детскую вовремя, ребенок начинал проявлять нетерпение и бросал на дверь долгие, тоскующие взгляды. Когда же он появлялся, все вокруг наполнялось радостью.
Время шло своим чередом, и Норман осознавал это лишь по тому, как росла его дочь. Весна и осень, бесчисленные циклы природного обновления были для него настолько обыденными и привычными за долгие годы, что не вызывали никаких сравнительных впечатлений. Но его ребенок был единственным и неповторимым. Любое изменение в нем было не только новым опытом само по себе, но и сопоставляло настоящее с прошлым. Перемены, начавшие обозначать половые различия, стали для него настоящими потрясениями, потому что были неожиданными. В самой ранней младенческой поре одежда не имела особого значения; для его мужского взгляда пол терялся в детстве. Но мало-помалу появлялись крошечные изменения, установленные условностями. И с каждой такой переменой к сквайру Норману приходило все более глубокое осознание того, что его ребенок – женщина. Крошечная женщина, правда, требующая больше заботы, защиты и преданности, чем большая; но все же женщина. Милые маленькие повадки, нежные ласки, цепляния и держания детских ручек, лукавые улыбки, пыхтения и заигрывания были лишь уменьшенными повторениями давних ухаживаний. В конце концов, отец читает ту же книгу, в которой любовник нашел свои знания.
Поначалу, сквозь всю его любовь к дочери, чувствовалось некоторое неприятие ее пола. Его давняя надежда на сына слишком глубоко укоренилась, чтобы легко уступить место новому. Но когда пришло убеждение, а вместе с ним и привычка признавать это, наступило и некое смирение, которое является промежуточной ступенью к удовлетворению. Но он никогда, ни тогда, ни потом, до конца не утратил прежней веры в то, что Стивен – действительно сын. Если бы когда-либо возникло сомнение, воспоминание о глазах жены, о ее слабом голосе, о ее надежде и вере, когда она вкладывала младенца в его руки, не позволило бы ему укорениться. Эта вера окрасила всю его дальнейшую жизнь и сформировала его подход к воспитанию дочери. Если она должна была быть и его сыном, и его дочерью, она с самого начала должна была привыкнуть как к мальчишеским, так и к девичьим занятиям. Поскольку она была единственным ребенком, это было несложно осуществить. Будь у нее братья и сестры, вопросы, касающиеся ее пола, вскоре пришли бы к своему естественному уровню.
Однако нашелся человек, который решительно возражал против любого отклонения от общепринятых правил женского воспитания. Это была мисс Летиция Роули, которая со временем заняла место матери ребенка, насколько такое место вообще могло быть занято. Летиция Роули была молодой тетушкой сквайра Роули из Норвуда; младшей сестрой его отца и лет на шестнадцать старше его самого. Когда умерла вторая жена старого сквайра, Летиция, к тому времени признанная старой девой тридцати шести лет, взяла под свою опеку юную Маргарет. Когда Маргарет вышла замуж за сквайра Нормана, мисс Роули была вполне довольна; она знала Стивена Нормана всю свою жизнь. Хотя она и желала бы для своей любимицы жениха помоложе, она понимала, что трудно найти человека лучше или более подходящего по положению в обществе. К тому же она знала, что Маргарет любит его, а женщина, так и не познавшая счастья взаимной любви в своей жизни, находила удовольствие в романтике истинной любви, даже когда поклонник был человеком средних лет. Она путешествовала по Дальнему Востоку, когда до нее дошло запоздалое известие о смерти Маргарет. Вернувшись домой, она объявила о своем намерении заботиться о ребенке Маргарет так же, как заботилась о самой Маргарет. По нескольким причинам это нельзя было сделать таким же образом. Она была недостаточно стара, чтобы переехать жить в Норманстенд, не вызвав пересудов; а сквайр категорически отказался позволить своей дочери жить где-либо, кроме его собственного дома. Педагогический надзор, осуществляемый на таком расстоянии и так нерегулярно, не мог быть ни полным, ни точным.
Хотя Стивен была милым ребенком, она отличалась своенравием и очень рано проявила властный характер. Это доставляло тайное удовольствие ее отцу, который, никогда не забывая своей прежней идеи о том, что она и сын, и дочь, испытывал радость и гордость при каждом проявлении ее повелительной воли. Острый инстинкт детства, который рассуждает по-женски, а потому вдвойне эффективен в девочке, рано постиг возможности ее собственной воли. Она изучила длину шага своей няни, а затем и отца; и таким образом, зная границы возможного в достижении своих желаний, она сразу избегала неприятностей и научилась максимально использовать пространство в пределах своей досягаемости.
Не те, кто "просит луну с неба", продвигаются дальше или получают больше в нашем ограниченном мире. Милые манеры Стивен и неизменное хорошее настроение были постоянной радостью для ее отца; и когда он обнаружил, что, как правило, ее желания разумны, его желание уступать им стало привычкой.
Мисс Роули редко находила что-то конкретное, что можно было бы осудить. Именно она выбирала гувернанток и время от времени справлялась об успехах ребенка. Жалоб почти не было, потому что малышка обладала такой милой манерой проявлять привязанность и таким явным чувством оправданного доверия ко всем, кого встречала, что трудно было назвать какой-либо конкретный недостаток.
Но хотя все расставания сопровождались слезами искреннего сожаления и чрезвычайно удовлетворительными выплатами и рекомендациями, гувернантки сменялись с нерегулярной частотой.
Привязанность Стивен к своей "тетушке" никогда не страдала от этих перемен. Другие могли приходить и уходить, но эта связь оставалась неизменной. Маленькая ручка ребенка скользила в одну из сильных рук пожилой дамы или крепко сжимала ее палец. И тогда женщина, у которой никогда не было собственных детей, каждый раз снова чувствовала, словно детская рука сжимает ее сердце.
С отцом она была нежнее всего. И поскольку, казалось, ему нравилось, когда она делала что-то, напоминающее поведение маленького мальчика, привычка вести себя подобным образом незаметно укоренилась в ней.
У единственного ребенка есть определенные трудности в воспитании. Истинное обучение – это не то, чему нас учат, а то, что мы усваиваем сами из опыта и наблюдений, а детский опыт и наблюдения, особенно в отношении вещей, не связанных с подавлением, в основном касаются других детей. Маленькие учат друг друга. Братья и сестры проводят больше времени вместе, чем обычные приятели по играм, и в непринужденной обстановке их постоянного общения усваиваются некоторые важные уроки, столь полезные в дальнейшей жизни. Маленькая Стивен была лишена возможности познать мудрость взаимного обмена. Ей все давалось, давалось щедро и изящно. Изящное принятие благ давалось ей естественно, как тому, кто рожден быть великой леди. Дети окрестных фермеров, с которыми она иногда играла, испытывали такой привычный трепет перед большим домом, что редко чувствовали себя достаточно непринужденно, чтобы играть естественно. Дети не могут быть на равных в особых случаях с человеком, которому их учили кланяться или делать реверанс как общепринятую норму поведения. Дети соседних землевладельцев, которых было мало и которые жили далеко друг от друга, и представители интеллигенции из Норчестера во время встреч со Стивен обычно вели себя настолько благопристойно, что спонтанность игры, посредством которой сглаживаются или стираются острые углы индивидуальности, отсутствовала.
И так Стивен училась читать в Книге Жизни; правда, только на одной ее стороне. К шести годам она, хотя и была окружена любящей заботой и наставляема опытными учителями, познала лишь принимающую сторону жизни. Отдачи, конечно, было в избытке, ибо традиции Норманстенда отличались царственным великодушием; многие благословения следовали за маленькой госпожой, когда она сопровождала своевременную помощь больным и нуждающимся, отправляемую из дома сквайра. Более того, ее тетушка пыталась внушить ей определенные максимы, основанные на благородном принципе: блаженнее давать, нежели принимать. Но истинного смысла отдачи – отдачи того, что мы хотим для себя, отдачи, которая подобна храму, воздвигнутому на скале самопожертвования, – она не знала. Ее милая и непосредственная натура, так охотно дарившая свою любовь и сочувствие, почти препятствовала воспитанию: она ослепляла глаза, которые иначе могли бы заметить любой недостаток, требующий исправления, любую дурную черту, нуждающуюся в подавлении, любую отстающую добродетель, нуждающуюся в поощрении или стимуле.
