Глава 9. Весна
Прошли месяцы после смерти отца, пошел второй год, прежде чем Стивен начала осознавать одиночество своей жизни. Теперь у нее не было никого, кроме тети; и хотя старая леди обожала ее, и Стивен отвечала ей полной взаимностью, одни лишь годы, разделявшие их, делали невозможным то товарищество, которого жаждет юность. Жизнь мисс Роули осталась в прошлом. Жизнь Стивен была в будущем. А одиночество – это чувство, которое незваным гостем приходит в сердце.
Стивен чувствовала свое одиночество повсюду. В прежние времена Гарольд всегда был поблизости, и было доступно товарищество равного возраста и понимания. Но теперь его сдержанность, продиктованная ее собственными интересами и желанием ее отца, причиняла ей боль. Гарольд изо всех сил сдерживал себя и по-своему страдал своего рода молчаливое мученичество. Он любил Стивен каждой клеточкой своего существа. День за днем он шел к ней с нетерпеливым шагом; день за днем он покидал ее с тоской, которая сжимала ему сердце и, казалось, превращала яркость дня в мрак. Ночь за ночью он часами ворочался, думая, думая, гадая, наступит ли когда-нибудь время, когда ее поцелуи станут его… Но муки и ужасы ночи сказывались на его днях. Казалось, само действие мысли, тоски, давало ему все новую и новую самообладание, так что он был способен своим поведением выполнять взятую на себя задачу: дать Стивен время выбрать себе спутника жизни. В этом заключалась его слабость – слабость, проистекавшая из незнания им мира женщин. Если бы у него когда-нибудь был любовный роман, пусть даже самый безобидный, он бы знал, что любовь требует положительного выражения. Недостаточно вздыхать, желать, надеяться и тосковать в одиночестве. Стивен инстинктивно чувствовала, что его сдержанная речь и манера поведения объясняются холодностью – или, скорее, доверчивым ослаблением обожания – братства, к которому она всегда привыкла. В то время, когда внутри нее проявлялись и расширялись новые силы; когда ее растущие инстинкты, взращенные чувствами и страстями юной природы, давали ей почувствовать другие силы, новые и старые, расширяющиеся вне ее; в то время, когда сердце девушки жаждет новых впечатлений и новых горизонтов, и зов пола бессознательно действует в ней, Гарольд, к которому, вероятно, первым обратилось бы ее сердце, своими усилиями лучше всего показать свою любовь, сделал себя quantité négligeable (фр. незначительной величиной).
Таким образом, Стивен, чувствуя, как в ней трепещут смутные желания расцветающей женственности, не имела ни мыслей, ни знаний об их характере или их конечной направленности. Она была бы потрясена, ужаснулась, если бы тот логический процесс, который она так свободно применяла к менее личным вопросам, был использован по отношению к ее собственной интимной природе. В ее случае логика, конечно, действовала бы в определенных пределах; и поскольку логика является сознательным интеллектуальным процессом, она осознала, что ее целью был мужчина. Мужчина – в абстракции. «Мужчина», а не «мужчина». Дальше этого она не могла пойти. Не будет преувеличением сказать, что она никогда, даже в самых заблудших мыслях, не применяла свои рассуждения и даже не мечтала об их последствиях в отношении обязанностей, ответственности или последствий наличия мужа. У нее было смутное желание более молодого товарищества, и именно того рода, которое естественно представляло для нее наибольший интерес. На этом мысль останавливалась.
Из всех ее знакомых мужчин в это время отсутствовал лишь один. Леонард Эверард, который некоторое время назад окончил курс в колледже, жил то в Лондоне, то на континенте. Само его отсутствие лишь подогревало интерес к нему со стороны его старой подруги по играм. Образ его грации и привлекательности, его властности и мужской силы, рано запечатлевшийся в ее сознании, начал выгодно отличаться от реальных качеств ее других друзей; по крайней мере, тех из них, кто входил в круг ее личных интересов. «Разлука заставляет сердце биться сильнее». В сердце Стивен была лишь крошечная горчичное зернышко привязанности. Но для нее забрезжили новые огни; и все они, в большей или меньшей степени, по очереди освещали воспоминание о том милом, своенравном, властном мальчике, который теперь, под воздействием каждого нового света, становился все выше ростом и мужественнее. Стивен довольно хорошо знала других насквозь. Обычная смесь добра и зла, силы и слабости, целеустремленности и нерешительности вполне укладывалась в рамки ее собственных чувств и наблюдений. Но этот мужчина представлял для нее своего рода загадку; и, как таковой, занимал в ее мыслях место, далеко превосходящее его собственную значимость.
В движении в какой-либо форме заключается жизнь; и даже идеи растут, когда бьется пульс и ускоряется мысль. Стивен давно вынашивала идею полового равенства. Долгое время, из уважения к чувствам тети, она не говорила об этом; ибо старая леди в целом вздрагивала от любого намека на нарушение условностей. Но хотя ее внешнее выражение, будучи таким образом сдержанным, помогло подавить или минимизировать возможности внутреннего размышления, эта идея никогда не покидала ее. Теперь, когда пол, сознательно или бессознательно, стал доминирующим фактором в ее мыслях, дремлющая идея пробудилась к новой жизни. Она считала, что если мужчины и женщины равны, то женщина должна иметь равные права и возможности с мужчиной. Она полагала абсурдным общепринятое правило, согласно которому такое дело, как предложение руки и сердца, должно быть исключительно прерогативой мужчины.
И тут к ней пришла, как всегда приходит к женщине, возможность. Возможность, самый жестокий, самый безжалостный, самый беспощадный, самый коварный враг, который когда-либо был у женственности. Вот представилась возможность проверить ее собственную теорию; доказать себе и другим, что она права. Они – «они», будучи безличными противниками или неверующими в ее теорию, – увидят, что женщина может сделать предложение так же, как и мужчина; и что результат будет хорошим.
Частью самодовольства, и, возможно, не самой безобидной его частью, является то, что оно обладает собственной возрастающей или множащейся силой. Желание сделать увеличивает способность сделать; а желание и сила, объединившись, находят новые способы для проявления силы. До сих пор влечение Стивен к Леонарду было смутным, туманным; но теперь, когда теория указала путь к его использованию, оно тотчас же начало становиться сначала определенным, затем конкретным, затем существенным. Как только идея стала возможностью, простое течение времени сделало остальное.
Ее тетя видела – и неправильно понимала. Урок ее собственной юности не был применен; даже те долгие часы, дни и недели, на которые она намекала, говоря о трагедии жизни, которая, по ее словам, была и ее собственной трагедией: «любить и быть беспомощной. Ждать, и ждать, и ждать, с пылающим сердцем!»
Стивен вовремя распознала беспокойство тети о ее здоровье и сумела оградить себя от любопытства ее любящей доброты. Ее молодость, живость, способность приспосабливаться и та способность к лицедейству, которая есть в каждом из нас и которой она обладала в полной мере, пришли ей на помощь. С небольшим усилием, основанным на кажущемся согласии с взглядами тети, она сумела убедить старую леди в том, что ее начинающаяся лихорадочная простуда уже достигла кризиса и проходит. Но, играя свою маленькую роль, она приобрела определенные знания. Весь этот инстинкт самосохранения был новым; к добру или к худу, она сделала еще один шаг не только в познании, но и во владении той двойственностью, которая так необходима в условной жизни женщины.
О! Если бы мы только видели! Если бы мы только могли видеть! Вот женщина, одаренная в юности всеми благами и прелестями, которые могли даровать боги, которая боролась против условностей; и которая все же нашла в условностях самое сильное и самое готовое оружие защиты.
Почти две недели решимость Стивен оставалась неподвижной, не продвигаясь и не отступая; это было поистине затишье ее решимости. Она боялась идти дальше. Не боялась в смысле обычного страха, а испытывала сопротивление девичьих инстинктов; тех инстинктов, которые естественны, но чье использование, а также чья сила нам неизвестны.
