Глава 6
Норидж, Англия, 27 июля 1940 года
Дотти Берджесс, опершись локтями о туалетный столик, наблюдала, как сестра красит губы красной помадой.
– А можно мне тоже?
Элли рассмеялась, глядя в зеркало на Дотти, чей плутоватый любопытный взгляд напоминал взгляд их котенка Беркли.
– Тебе же еще и двенадцати нет!
– Ну пожалуйста! – Дотти потянулась за помадой, но Элли решительно закрутила стержень в футляр и закрыла колпачок.
– Нет. Это моя последняя помада. У Бантингса больше ничего нет, а этой мне может хватить до конца войны.
– А мама Милли красит губы свекольным соком. И теперь у нее пальцы все время красные.
– Что за глупости!
– А мама Милли говорит, что не глупости.
Элли провела пуховкой по лицу сестры.
– Вот. Давай лучше припудрим тебе носик.
Дотти, наклонившись к зеркалу, поднесла пуховку к своему веснушчатому носу.
– Я думала, что так говорят, когда хотят пойти в туалет.
– Говорят. Это эвфемизм.
– Эфи… Эвми…
– Эвфемизм. Так говорят, чтобы не употреблять слово «туалет». Звучит приличнее.
– Ну это же вранье. Отец Маколи говорит, что вранье – это грех.
– Не такой уж это и грех. Скажи про себя парочку раз «Возрадуйся, Мария», и все будет в порядке.
Дотти вернула пуховку на место и взяла большую белую щетку с блестящей перламутровой ручкой. Усевшись на табурете рядом с Элли и сняв розовую заколку, провела щеткой по длинным каштановым волосам.
Элли посмотрела в зеркало на сестру. Темные волосы и глаза. Такие же, как у матери. И упрямства столько же. Элли любила наблюдать, как их мать, Уиннифред, каждый вечер расчесывала свои длинные каштановые волосы. Всегда одной и той же щеткой. Сто раз. Всегда ровно сто. Они вместе считали.
– Давай я, Дотти. – Она встала позади сестры и начала расчесывать ее волосы до блеска.
– Джордж за тобой заедет?
– Если вовремя освободится после дежурства. А если нет, встречусь с ним и Рути уже в танцклубе.
Дотти нахмурилась, глядя в зеркало.
– Мне не нравится эта война.
– Никому не нравится, дорогая.
– А ты не волнуешься, когда Джордж уходит дежурить? Он ужасно храбрый, правда?
– Правда. Очень храбрый. Я не волнуюсь, потому что он всегда осторожен. Ему повезло, что его не отправили в Европу вместе с остальными. Так что я спокойна, зная, что он здесь. А ты?
– А я всегда спокойна, когда он рядом. Он мой ангел-хранитель.
Элли, посмеиваясь, убрала волосы Дотти розовой заколкой.
– Правда? Это как?
– Ну, сестра Маргарита Мерси говорила, что у каждого есть ангел-хранитель. Он всегда рядом и защищает от всего плохого. А я решила, – Дотти пожала плечами, – что мой ангел-хранитель – Джордж.
– О, я скажу ему об этом. Ему точно понравится.
Дотти резко развернулась и схватила Элли за рукав голубого платья.
– Нет! Пожалуйста, не надо! Это секрет.
– Как он будет твоим ангелом-хранителем, если это секрет?
– Он знает это в душе. А в голове не знает. – Дотти дернула Элли за рукав. – Пожалуйста, ничего не говори ему, Элли. Обещай мне.
Элли поднесла к губам медальон, который никогда не снимала.
– Клянусь мамой, что ничего не скажу Джорджу. Буду держать рот на замке.
Дотти лучезарно улыбнулась.
– А теперь можно я возьму твою помаду?
– Элли! Я тут!
Элли, вытянув шею, оглядела толпу танцующих и возле самой сцены увидела Рути, махавшую ей рукой. Джаз-бенд в белых смокингах призывно играл популярную песенку. Какой-то рыжеволосый военный в форме цвета хаки, сжимая одной рукой стакан пива и размахивая другой, что-то кричал Рути и вместе с ней, старательно уворачиваясь от локтей танцоров, пробирался к Элли.
– Привет, Рути! Черт, какая тут давка.
Рути, схватив за руку подругу, прокричала ей прямо в ухо:
– Это Чарли. Он из пятьдесят седьмого Ньюфаундлендского тяжелого артиллерийского полка. – И, повернувшись к военному, спросила: – Я правильно запомнила?
– Точно так, девонька. – Он встряхнул руку Элли, точно бутылку с густым кетчупом. – Я Чарли Мерфи из Шип-Харбора, Ньюфаундленд. – Он глотал слоги и растягивал гласные, поэтому последнее слово прозвучало как «Нюфа-а-адлен».
Элли высвободилась и удивленно переспросила:
– Прости, откуда?
– Точно, вы же тут по-другому говорите. Ньюфаундленд. Язык сломать можно.
Элли и Рути с улыбкой переглянулись.
– Да, мы поняли.
Зеленые глаза Чарли заблестели.
– Не бойся, девонька, я не хотел тебя напугать. Рути сказала, что ты художница.
– О, на самом деле только учусь, – ответила Элли и весело посмотрела на Рути. – Ты видела Джорджа?
Та покачала головой.
– Нет еще. Но уверена, он скоро придет.
– Ладно. Тогда пойду возьму колы.
– Нет-нет, девоньки. Где мои манеры! Маманя надавала бы мне по щекам за такое. Две колы вам? Я скоренько. Как на полигоне: ать-два и тут. – И, быстро всосав остатки пива, он скрылся в толпе.
– Что это за фрукт, Рути?
– А мне кажется, он милый. Похож на Микки Руни.
Глядя на давку у входа, Элли нахмурилась.
– Что-то Джордж слишком долго.
– Да не волнуйся ты так. Сирен же не было.
– Их и на прошлой неделе, когда бомбили Хартсиз, не было.
– Да там всего один самолет и прилетел. Наверняка пилот просто заблудился и подумал, чем просто так домой возвращаться, дай-ка я бомбану по старине Нориджу.
Элли вздохнула и проговорила срывающимся голосом:
– Не знаю, я вся на нервах. Наверное, из-за Дотти. Она сегодня заговорила вдруг об ангелах-хранителях. И я сразу вспомнила мамочку. Как так можно…
– Всякое бывает, Элли, – проговорила Рути, обнимая ее, – но это не значит, что с Джорджем что-то случилось. Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать. Наверняка он сейчас в замке на дежурстве, играет с парнями в карты и пьет чай. Они же сейчас все просто помешались на висте.
– Да, наверное, ты права, – кивнула Элли. – Какая я глупая. Видимо, нервничаю из-за того, что уже в понедельник начну работать у мадам Эдит. Я ночью даже глаз не сомкнула. И выгляжу, должно быть, ужасно.
– Ты отлично выглядишь. Да тебя даже если нарядить в пижаму моего дедушки, все равно будешь красавицей. А вот я буду выглядеть в ней, как мой дедушка.
Элли рассмеялась:
– Не говори ерунды, Рути.
– Ну вот, девоньки, – вдруг появился Чарли и протянул им высокие стаканы с теплой колой.
– Спасибо, Чарли. – Рути взяла у него стакан. – А твое пиво?
– А, щас, вон оно. – Чарли замахал рукой высокому худощавому солдату в точно такой же форме цвета хаки, как у него. Тот, держа в руках два стакана пива, пробирался к ним сквозь танцующую публику. – Том, я тут! Давай сюда!
– Вот, держи, – наконец протянул он Чарли пиво и улыбнулся девушкам. Его серые глаза сияли.
– Похоже, ты нашел лучшее место в этом зале. – Он протянул руку Рути. – Томас Парсонс. Точнее, Том. Меня так все называют, кроме мамы.
Чарли отхлебнул пива.
– Я бы сказал, этим вечером над нами взошло солнце. Как думаешь, Томми?
Рути, сверкнув ямочками на своих щеках, протянула руку.
– Рут Хаггинс. Зовите меня Рути.
Чарли хлопнул Томаса по плечу.
– А это подруга Рути, Милли.
Томас обернулся, вскинув в приветствии ладонь, и в тот же момент выбил стакан Элли из ее рук. Кола обрушилась коричневым потоком на голубое платье.
Рути, задохнувшись, пролепетала:
– О, Элли, твое любимое платье!
– Святые Мария и Иосиф! – воскликнул Чарли. – Ты это чего, паря?
Томас вытащил из кармана штанов белый носовой платок и протянул его Элли.
– Прости, пожалуйста, Милли.
– Я Элли, – сказала она, глядя на сконфуженного солдата, и начала вытирать расползающееся пятно. – Не Милли. Элли.
Чья-то рука легла ей на плечо.
– Извини, что опоздал, Элли. Боже мой, что случилось?
Элли кивнула высокому ньюфаундлендцу, на длинном красивом лице которого было написано глубокое раскаяние.
– Джордж, это Томас Парсонс. Томас, это мой жених, Джордж Пэрри. А теперь, если вы не возражаете, я пойду припудрю носик.
