III
Въ слѣдующее воскресенье Фебреръ пошелъ утромъ къ деревнѣ. Дядя Вентолера не могъ сопутствовать ему въ морѣ: онъ находилъ необходимымъ присутствовать на обѣднѣ и крикливымъ голосомъ отвѣчать на слова священника.
He будучи занятъ, Хаиме направился въ деревню по дорожкамъ красной земли, маравшей бѣлизну его альпаргатъ. Стоялъ одинъ изъ послѣднихъ лѣтнихъ дней. Блестящія бѣлыя хижины отражали, словна зеркала, пламя африканскаго солнца. Кругомъ жужжали рои насѣкомыхъ. Въ зеленой тѣни широкихъ, низкихъ, круглыхъ фиговыхъ деревьевъ, окруженныхъ подпорками на подобіе бесѣдокъ, падали, раскрывшіяся отъ жары фиги и лопались на землѣ, словно громадныя капли пурпурнаго сахара. Индѣйскія фиговыя деревья подымали свои стѣны колючихъ лопатъ по обѣимъ сторонамъ дороги. А между ихъ пыльныхъ корней, пугливыя, опьяненныя солнцемъ проносились маленькія извивающіяся животныя съ длинными хвостами и зелеными смарагдами.
Изъ-за черной, искривленной колоннады оливковыхъ и миндальныхъ деревьевъ вдали виднѣлись на другихъ дорожкахъ группы крестьянъ также направлявшихся къ деревнѣ. Впереди шли атлоты въ праздничныхъ костюмахъ, въ красныхъ или бѣлыхъ платкахъ, зеленыхъ юбкахъ, сверкая на солнцѣ большими золотыми цѣпями. Рядомъ съ ними выступали ухаживатели, настойчивый, враждебно настроенный экскортъ, оспаривавшій взглядъ или слово предпочтенія, атаковавшій одновременно одну дѣвушку. Шествіе замыкали родители дѣвушекъ, преждевременно состарѣвшіеся подъ бременемъ усталости и воздержаній полевой жизни, бѣдный рабочій скотъ, покорный, самоотрекшійся, съ черной кожей, съ сухими какъ виноградная вѣтвь членами, сохранившій въ своемъ уснувшемъ умѣ память о смутной, далекой веснѣ – о годахъ фейстейга.
Придя въ деревню, Фебреръ отправился прямо въ церковь. Деревню составляли шесть – восемь домовъ съ алькальдіей, школой, трактиромъ, сгрупированные вокругъ храма. Послѣдній возвышался гордый и могучій, – связующее звено всѣхъ хуторовъ, разбросанныхъ по долинамъ и горамъ на нѣсколько километровъ въ окружности.
Снявъ шляпу, чтобы вытереть на лбу потъ, Хаиме укрылся подъ арками маленькаго притвора, ведущаго въ церковь. Тамъ онъ ощутилъ сладостное чувство араба, добирающагося до оазиса послѣ перехода по песчаной пустынѣ, раскаленной, какъ горнъ.
Бѣлизна церкви, оштукатуренной известью, съ ея блестящими арками, съ ея холмиками изъ дикаго камня, увѣнчанными индійскими фиговыми пальмами, напоминала африканскую мечеть. Это была скорѣе крѣпость, чѣмъ храмъ. Ея крыши скрывались за выступами стѣнъ, своего рода редутомъ, изъ за котораго часто высовывались ружья и мушкеты. Колокольня была военной башней, еще сохранившей зубцы. Ея старый колоколъ нѣкогда раскачивался съ лихорадочной быстротой набата.
Эта церковь, куда крестьяне квартона являлись на зарѣ жизни для крещенія и оттуда выходили съ заупокойной обѣдней, вѣками служила убѣжищемъ въ ихъ тревогахъ, крѣпостью въ ихъ борьбѣ. Когда береговая стража дымомъ или огнями извѣщала о появленіи мавританскаго судна, изо всѣхъ прмходскихъ хуторовъ семьи бѣжали къ храму: мужчины съ ружьями, женщины и дѣти гнали козъ и ословъ или тащили на плечахъ домашнюю птицу со связанными въ пучокъ ногами. Домъ Бога обращался въ стойло, хранившее имущество его паствы. Въ углу священникъ молился съ женщинами; молитвы прерывались криками тревоги и плачемъ дѣтей; на крышахъ и на башнѣ вооруженные слѣдили за горизонтомъ, пока не приходило извѣстіе, что хищныя морскія птицы удалились. Тогда возобновлялась нормальная жизнь; каждая семья возвращалась въ свое уединенное мѣсто съ тѣмъ, чтобы черезъ нѣсколько дней повторить тревожное путешествіе.
Фебреръ стоялъ подъ сводами и смотрѣлъ, какъ торопливо прибывали группы крестьянъ на послѣдній ударъ маленькаго колокола, раскачивавшагося на верху башни. Внутренность церкви почти заполнилась. Черезъ полуоткрытую дверь до Хаиме доносилась густая волна разгоряченнаго дыханія, запахъ пота и грубыхъ одеждъ. Онъ чувствовалъ симпатію къ этимъ людямъ, когда сталкивался съ ними по одиночкѣ, но толпа внушала ему отвращеніе, и онъ держался отъ нея вдали.
Каждое воскресенье онъ спускался къ деревнѣ и оставался на паперти храма, не входя въ него. Одинокая жизнь въ башнѣ на берегу рождала въ немъ потребность видѣть людей. Кромѣ того, для него, человѣка безъ занятій, воскресный день тянулся монотонно, скучно, безконечно. Чужой отдыхъ былъ для него мукой. Онъ не могъ отправиться въ море, за отсутствіемъ лодочника, а пустынныя поля съ ихъ запертыми хижинами – семьи находились въ церкви или на вечернихъ танцахъ – производили на него тягостное впечатлѣніе обстановки кладбища. Утро онъ проводилъ въ Санъ Хосе, и однимъ изъ его развлеченій было стоять въ притворѣ церкви, глядѣть на входящій и выходящій народъ, наслаждаясь прохладной тѣнью аркъ: нѣсколькими шагами дальше земля горѣла подъ бичемъ солнца, медленно качались вѣтви деревьевъ, какъ бы изнывая отъ жары и пыли, покрывавшей ихъ листья, и густой воздухъ приходилось какъ бы жевать, пропуская въ легкія.
Мимо Фебрера проходили запоздавшіе семейства, бросая любопытные взгляды и слегка кланяясь. Въ квартонѣ всѣ его знали. Эти добрыя люди, увидавъ его въ полѣ, могли открыть передъ нимъ двери своихъ хижинъ, но привѣтливость ихъ далѣе не шла: они, видимо, не способны были приближаться къ нему по собственному почину. Онъ – чужеземецъ, притомъ майоркинецъ. Его господское положеніе порождало таинственное недовѣріе среди крестьянскаго люда. Послѣдній не могъ объяснить себѣ его одинокаго пребыванія въ башнѣ.
Фебреръ остался одинъ. До слуха его донесся звукъ колокольчика, шумъ толпы, падающей на колѣни или встающей, и знакомый голосъ, голосъ дяди Вентолеры, нараспѣвъ громко произносившій отвѣты священнику своимъ беззубымъ ртомъ. Присутствовавшіе не смѣялись надъ этими выходками старческаго безумія. Они годами привыкли слышать латинскую рѣчь бывшаго моряка, вторившаго крикомъ со своей скамейки помощнику священника. Всѣ придавали священный характеръ этимъ выходкамъ, подобно тому какъ жигели Востока въ безуміи видятъ знакъ святости.
Для развлеченія Хаиме курилъ на паперти. Надъ арками вились голуби, нарушая нѣжнымъ воркованьемъ долгіе паузы молчанія. Три окурка сигары уже валялось у ногъ Фебрера, когда внутри храма послышался протяжный рокотъ: такъ тысячи сдержанныхъ дыханій вдругъ выливаются со вздохомъ облегченія. Потомъ шумъ шаговъ, полушопотъ привѣтовъ, звукъ отодвигаемыхъ стульевъ, скрипъ скамеекъ, шарканье ногъ и – дверь осаждена людьми, старавшимися выдти одновременно.
Вѣрующіе начали маршировать, привѣтсівуя другъ друга, какъ будто встрѣтились только сейчасъ, подъ яркими лучами солнца, а не въ полумракѣ храма.
– Bon dia!.. Bon dia!..
Группами выходили женщины: старухи въ черномъ, распространяя вокругъ себя запахъ своихъ безчисленныхъ юбокъ, верхнихъ и нижнихъ; молодыя въ узкихъ корсетахъ, сдавливавшихъ ихъ груди и сглаживавшихъ кривыя линія бедеръ, щеголяя, въ тщеславной гордости, золотыми цѣпочками и громадными крестами поверхъ разноцвѣтныхъ платковъ. Смуглыя, зеленоватыя лица съ большкми глазами, полными драматизма; мѣднолицыя дѣвушки, съ блестящими, лоснящимися волосами, раздѣленными проборомъ; проборъ съ теченіемъ времени увеличивался, благодаря грубому гребню.
Мужчины на минуту останавливались въ дверяхъ и надѣвали на обритую голову, съ длинными кудрями спереди, платокъ, который они носили подъ шляпой, какъ женщины. Имъ замѣняли они капишонъ стариннаго африканскаго плаща, надѣваемаго въ исключительныхъ случаяхъ.
Затѣмъ, старики выннмали изъ-за пояса самодѣльныя деревенскія трубки и набивали ихъ табакомъ поты, культивируемымъ на островѣ, пахучей травой. Юноши удалялись отъ нихъ. Они выходили изъ притвора и, принимая суровыя позы, заложивъ руки за поясъ, поднявъ голову, приближались къ группамъ женщинъ, гдѣ были предметы ихъ любви, притворялись равнодушными и въ то же время бросали на атлотъ косые сердитые взгляды.
Мало – по – малу толпа разсѣивалась.
– Bon dia!.. Bon dia!..
Многіе не свидятся до будущаго воскресенья. По всѣмъ дорожкамъ удалялись разноцвѣтныя группы: однѣ темныя, безъ всякаго эскорта, шли медленно, словно пришибленныя бременемъ дряхлости; другія, оживленныя въ треплющихся юбкахъ и развѣвающихся платкахъ, сопровождаемыя издали отрядомъ атлотовъ. Тѣ кричали, взвизгивали и бѣгали, стараясь обратить на себя вниманіе дѣвушекъ.
Въ церкви еще кое-кто оставался. Фебреръ видѣлъ, какъ выходили женщины въ черномъ угрюмой, закутанной толпой: изъ плаща виднѣлись лишь загорѣвшій носъ и угольные глаза, затуманенные слезами. На нихъ – абригайсъ, зимняя шаль, традиціонная накидка изъ толстой шерсти. Видъ его производилъ впечатлѣніе страданій и удушья въ это душное лѣтнее утро. Сзади въ капишонахъ слѣдовали старые крестьяне, одѣтые въ парадную коричневую накидку изъ грубой шерсти съ широкими рукавами и капишонами. Въ рукава не надѣвали, но капишонъ туго былъ завязанъ подъ бородой и изъ – подъ него глядѣло загорѣлое лицо пирата.
Это были родственники крестьянина, умершаго недѣлю тому назадъ. Обширная семья, жившая въ различныхъ пунктахъ квартона собралась, согласно обычаю, на воскресную мессу помянуть покойнаго и, сойдясь, проявляла свое горе съ африканской страстностью, словно передъ ней лежалъ трупъ. Обычай требовалъ, чтобы одѣвались въ парадные костюмы, зимнія платья, прячась въ нихъ, какъ бы въ скорлупу горя. Плаками и потѣли подъ покровами и каждый, узнавая родственниковъ, которыхъ не видѣлъ нѣсколько дней, разражался новымъ взрывомъ отчаянія. Изъ – подъ тѣсныхъ плащей неслись вздохи агоніи. Грубыя лица, обрамленныя капишономъ, искажались гримасами дѣтскаго горя, раздавались стенанія больного ребенка. Горе изливалось непрестанными потоками слезъ, смѣшанными съ потомъ. У всѣхъ носовъ (наиболѣе открытая часть скорбныхъ призраковъ) висѣли капли и падали на складки грубаго сукна.
Съ благодушной авторитетностью говорилъ одинъ мужчина, требуя тишины, среди шума женскихъ голосовъ, визгливыхъ и сердитыхъ, и мужскихъ вздоховъ, тонкихъ, какъ дискантъ. Это былъ Пепъ, отдаленный родственникъ покойнаго: на островѣ всѣ, такъ или иначе, были связаны между собой узами крови. Отдаленное родства, заставляя его участвовать въ печальномъ обрядѣ, не обязывало облачаться въ парадную накидку. Онъ былъ одѣтъ въ черное, въ легкій шерстяной плащъ и круглую поярковую шляпу, придававшіе ему видъ духовнаго лица. Его жена и Маргалида, не считая себя родственницами данной семьи, держались въ сторонѣ, какъ будто ихъ отдаляло различіе между ихъ веселыми праздничными платьями и траурными костюмами.
Добродушный Пепъ притворялся, что негодуетъ на рѣзкія проявленія отчаянія, все болѣе и болѣе сильныя, облеченныхъ въ трауръ… Достаточно! Всѣ по домамъ, жить долгія лѣта, покойника предоставить милости Божіей!
Раздались еще болѣе сильныя рыданія подъ плащами и капишонами. Прощайте! Прощайте! Пожимали другъ другу руки, цѣловали другъ друга, обнимались, какъ будто прощались на вѣки. Прощайте! Прощайте! Группами удалились каждый въ свою сторону, къ горамъ, поросшимъ соснами, къ далекимъ бѣлѣющимъ хуторамъ, полускрытымъ за фиговыми и миндальными деревьями, къ краснымъ береговымъ скаламъ. И нелѣпо и странно было видѣть, какъ подъ знойнымъ солнцемъ, среди зеленыхъ сверкающихъ полей медленнымъ шагомъ двигались эти закутанныя, потѣющія призраки, неустанныя плакальщики смерти.
Возвращеніе въ Канъ Майорки было печальное и молчаливое. Шествіе открывалъ Пепетъ съ бимбay на губахъ, который сопутствовалъ ему и жужжалъ, какъ шмель. Изрѣдка онъ останавлигался и бросалъ камнями въ птицъ или въ раздувшихся ящерицъ, выглядывавшихъ между индѣйскими фиговыми пальмами. Развѣ смерть дѣйствуетъ на него!.. Маргалида шла рядомъ съ матерью, молчаливая, сосредоточенная, съ широко раскрытыми глазами – глазами красивой коровы, всюду смотрѣвшими и не отражавшими никакой мысли. Казалось, она не замѣчала, что за ней слѣдовалъ донъ Хаиме, сеньоръ, почетный гость башни.
Пепъ, также сосредоточенный, обращаясь къ Фебреру, освѣщалъ ходъ своихъ мыслей отдѣльными фразами: какъ будто ему хотѣлось подѣлиться мыслями съ кѣмъ-нибудь.
Смерть! Что за отвратительная вещь, донъ Хаиме!. И вотъ они тутъ, на клочкѣ земли, окруженномъ волнами, не могутъ убѣжатъ, не могутъ защищаться, а должны ждать момента, когда ей вздумается схватить ихъ своими когтями. Эгоизмъ крестьянина возмущался этой великой неправедливостью. Пусть тамъ, на материкѣ, гдѣ люди счастливы и наслаждаются, смерть свирѣпствуетъ… Но здѣсь? Даже здѣсь, въ послѣднемъ уголкѣ міра?.. Неужели великая непрошенная гостья не знаетъ ни границъ, ни исключеній?.. Нельзя представить себѣ преградъ для нея… Mope можетъ взволноваться между цѣпью островковъ и скалъ, идущихъ отъ Ибисы къ Форментерѣ. Проливы кипятъ волнами, утесы покрываются пѣной, грубые жители моря отступаютъ побѣжденпые, суда спасаются въ гавани, дорога закрывается для всѣхъ, острова отдѣлены отъ остального міра, но все это ничто для непобѣдимой мореплавательницы съ голымъ черепомъ, для путешественницы съ костлявыми ногами, умѣющей пробѣгать гигантскими прыжками горы и моря.
Никакая буря ее не остановитъ. Невѣдома ей радость, которая заставила бы ее забыться. Она всюду, она помнитъ обо всѣхъ. Пусть свѣтитъ солнце, пусть пышны поля, пусть хорошъ урожай… Все – обманъ, чтобы заставить человѣка безъ устали трудиться, чтобы сдѣлать его усталость болѣе сносной! Лживыя обѣщанія, словно для дѣтей, когда ихъ заставляютъ испытывать муки школы!.. И остается подчиниться обману; ложь хороша: не стоитъ помнить о неизбѣжномъ злѣ, о послѣдней опасности, противъ которой нѣтъ средства, которая омрачаетъ жизнь, отнимая вкусъ у хлѣба, веселый топазъ у винограднаго вина, остроту у бѣлаго сыра, сахарную сладость у раскрытыхъ фигъ и пикантность у майоркской колбасы, дѣлая чернымъ и горькимъ все хорошее, что Господь Богъ далъ на островѣ для утѣшенія добрыхъ людей. Увы, донъ Хаиме, какое несчастіе!..
Фебреръ пообѣдалъ къ Канѣ Майорки, желая избавить дѣтей Пепа отъ путешествія на башню. Въ началѣ обѣда царило печальное настроеніе, какъ будто въ ушахъ звучали рыданія закутанныхъ людей, плакавшихъ въ церковномъ притворѣ. Но мало – по – малу вокругъ низенькаго столика и большого котла съ рисомъ разлилось веселье. Капельянетъ заговорилъ о вечернемъ балѣ, совершенно забывъ о семинарской жизни, и даже осмѣливался поднимать глаза на Пепа. Маргалида припоминала взгляды Пѣвца и вызывающуіо осанку Кузнеца, когда она проходила мимо aтлотовъ, войдя въ церковь. Мать вздыхала:
– Охъ, Господи!.. Охъ, Господи!..
Больше она ничего не произносила и однимъ и тѣмъ же восклицаніемъ своей смутной мысли встрѣчала радости и горе.
Пепъ нѣсколько разъ хлебнулъ изъ кружки, наполненной сокомъ виноградныхъ побѣговъ, раскинувшихъ зеленый шатеръ передъ крыльцомъ. Его лимонно – желтое лицо окрасилось радостной зарей. Къ черту смерть и страхи передъ ней! Стоитъ ли благородному человѣку весь свой жизненный путь дрожать, ожидая ея прихода?.. Пускай приходитъ, когда ей заблагоразсудится. А пока – жить!.. И онъ доказалъ свою жажду жизни, заснувъ на скамейкѣ со звучнымъ храпомъ, который однако не пугалъ мухъ и осъ, летавшихъ вокругъ его рта.
Фебреръ направился къ башнѣ. Маргалида съ братомъ едва взглянули на сеньора. Они вышли изъ-за стола, чтобы на свободѣ потолковать о вечернихъ танцахъ, радуясь, какъ дѣти, которыхъ смущаетъ присутствіе важнаго лица.
Въ башнѣ онъ растянулся на тюфякѣ и думалъ заснуть. Одинъ!.. Онъ почувствовалъ свое одиночество среди людей уважавшихъ его, можетъ быть любившихъ, но въ тоже время, испытывавшихъ непреодолимое тяготѣніе къ простымъ забавамъ, грубымъ для него. Что за мука эти воскресенья! Куда идти? Что дѣлать?…
Въ твердой рѣшимости избавиться отг пытки времени, уйти отъ жизни, нескрашенной какой-нибудь опредѣленной цѣлью, онъ кончилъ тѣмъ, что заснулъ и проснулся въ срединѣ вечера, когда солнце начинало медленно закатываться за линіей островковъ въ потокахъ блѣднаго золота, дарившаго водамъ болѣе темную, болѣе глубокую синеву.
Спустившись къ Кану Майорки, онъ нашелъ хижину закрытой. Никого. Даже его шаги не вызвали лая собаки, постоянно лежавшей подъ навѣсомъ. Сторожевой песъ также пошелъ на праздникъ съ семьею.
– Всѣ на танцахъ, – подумалъ Фебреръ. – He пойти ли и мнѣ въ деревню?…
Онъ долго колебался. Что тамъ дѣлать?… Его отталкивали эти забавы; присутствіе чужого человѣка можетъ стѣснить крестьянъ. Этотъ народъ предпочитаетъ быть одинъ. Развѣ онъ станетъ танцовать съ атлотой при его лѣтахъ и злополучной наружности, внушавшей уваженіе и холодъ?… Придется быть съ Пепомъ и прочими, вдыхать запахъ табака поты, толковать о миндалѣ и о томъ, что послѣдній вдругъ померзнетъ, принаровляться къ умственному уровню этихъ людей.
Наконецъ, онъ рѣшилъ отправиться въ деревню. Онъ боялся одиночества. Все-таки лучше, чѣмъ провести одному остатокъ вечера, слушать медленный однообразный разговоръ простыхъ людей, разговоръ освѣжающій – какъ онъ выражался, – не заставляющій думать, позволяющій мысли наслаждаться сладкимъ животнымъ покоемъ.
Около Санъ Хосе онъ увидѣлъ испанскій флагъ, развѣвающійся надъ крышей алькальдіи, и до слуха его донеслись сухіе удары тамбурина, буколическія рулады флейты и стукъ кастаньолъ.
Танцы происходили передъ церковью. Молодежь группами стояла около музыкантовъ, которые сидѣли на низкихъ стуликахъ. Игрокъ на тамбуринѣ, укрѣпивъ свой грубый инстументъ на колѣнѣ, ровномѣрно ударялъ по кожѣ, а его товарищъ, дулъ въ длинную деревянную флейту съ примитивно – грубой рѣзьбой, выполненной ножикомъ. Капельянетъ стучалъ кастаньолами, громадными, какъ раковины, собираемыя дядей Вентолерой.
Атлоты, обнявшись за талію или облокотившись другъ другу на плечи, добродѣтельно – враждебно смотрѣли на парней. Тѣ павлинами расхаживали посреди площади, заложивъ руки за поясъ, закинувъ широкіе бобровые шапки назадъ, чтобы выставить напоказъ кудри, въ вышитыхъ платкахъ или ленточныхъ галстукахъ на шеѣ, въ альпаргатахъ безукоризненной бѣлизны, почти закрытыхъ низомъ плисовыхъ штановъ формы слоновой лапы.
Въ одномъ концѣ площади сидѣли на пригоркѣ или на стульяхъ сосѣдняго трактира замужнія и старухи, анемичныя женщины, печальныя не по лѣтамъ, благодаря своей особенной производительности и трудамъ полевой жизни, со впалыми глазами, оттѣненными синимъ кругомъ, который говорилъ о внутренней неурядицѣ, съ золотой цѣпью на груди – воспоминаніемъ дѣвичьихъ временъ, съ золотыми пуговицами на рукавахъ. Старухи мѣднолицыя, сморщенныя, въ темныхъ платьяхъ тяжело вздыхали, глядя на веселье молодежи.
Насмотрѣвшись на весь народъ, который едва окинулъ его разсѣяннымъ взглядомъ, Фебреръ помѣстился около Пепа въ компаніи крестьянъ стариковъ. Сеньору изъ башни уступили мѣсто съ почтительнымъ молчаніемъ и, выпустивъ нѣсколько клубовъ дыму изъ трубокъ, набитыхъ потой, возобновили медленный разговоръ о возможныхъ холодахъ наступающей зимы и о судьбѣ будущаго урожая миндаля.
Продолжалъ стучать тамбуринъ, играла флейта, ударяли громадныя кастаньеты, но ни одна парочка не выходила на середину площади. Атлоты, повидимому, совѣщались въ нерѣшительности, какъ будто каждый боялся выдти первымъ. Кромѣ того, неожиданное появленіе майоркинскаго сеньора нѣсколько заставляло робѣть стыдливыхъ дѣвицъ.
Хаиме почувствовалъ, что его взяли за локоть. Это былъ Капельянетъ. Онъ таинственно шепталъ ему на ухо, и, въ то же время, указывалъ пальцемъ… Вонъ Пере Кузнецъ, знаменитый верро. И онъ показывалъ на мужчину ниже средняго роста, смѣлаго и развязнаго. Атлоты группировались вокругъ героя. Пѣвецъ, улыбаясь, говорилъ ему, а онъ съ покровительной важностью слушалъ, изрѣдка поплевывая сквозь зубы и изумляясь, какъ далеко летитъ его слюна.
Вдругъ, Капельянетъ выскочилъ на средину площади, размахивая шляпой… Неужели они станутъ зря терять время, слушать флейту безъ танцевъ? Онъ побѣжалъ къ группѣ дѣвицъ, схватилъ за руки самую большую, потащилъ ее. «Ты!«… Этого довольно было для приглашенія. Чѣмъ грубѣе схватывали за руку, тѣмъ любезнѣе считался кавалеръ, тѣмъ больше благодарности заслуживалъ.
Рѣзвый атлотъ сталъ противъ своей пары – развязной, некрасивой дѣвушки съ грубыми руками, масляными волосами и чернымъ лицомъ, почти на цѣлую голову выше атлота. Мальчикъ протестовалъ, приступая къ музыкантамъ. He надо льярги: онъ хочетъ танцовать курту. Лярга и курта были единственными танцами на островѣ. Фебрерь не научился различать ихъ: простая варіація такта; музыка и танецъ, казалось. были одни и тѣ же.
Дѣвушка, подбоченясь одной рукой и опустивъ другую вдоль растопыренной юбки, начала кружиться въ своихъ альпаргатахъ. Большаго отъ нея не требовалось ничего: въ этомъ состоялъ весь ея танецъ. Опускала глаза, сурово поджимала губы съ выраженіемъ добродѣтельнаго презрѣнія, какъ будто танцовала противъ своей воли, и такъ вертѣлась и вертѣлась, описывая своими поворотами на землѣ большія восьмерки. Танцовалъ, собственно, мужчина. Въ этомъ традиціонномъ танцѣ, изобрѣтенномъ, несомнѣнно, первыми поселенцами острова, грубыми пиратами героической эпохи, онъ воспроизводилъ вѣчную человѣческую исторію – преслѣдованіе и охоту за женщиной. Она кружилась, холодная и безчувственная, словно безполая – гордая грубой добродѣтелью, убѣгая отъ его прыжковъ и уловокъ, презрительно повертываясь къ нему спиной. И трудная задача его сводилась къ тому, что онъ долженъ былъ постоянно становится передъ ея глазами, опережать ее, спѣшить ей навстрѣчу, чтобы она видѣла его и восхищалась. Танцоръ прыгалъ и прыгалъ, повинуясь единственно ритму музыки, отскакивая отъ земли съ неутомимой эластичностью. Иногда онъ раскидывалъ руки съ жестомъ врага – повелителя, иногда пряталъ ихъ за спину, высоко выбрасывая ноги.
Это былъ скорѣе не танецъ, а гимнастическое упражненіе, безумные фокусы акробата, изступленныя движенія, какъ въ военныхъ танцахъ африканскихъ племенъ. Женщина не потѣла и не краснѣла: продолжала кружиться холодно, не ускоряя шагу, – между тѣмъ ея партнеръ, опьяненный быстротой, сопѣлъ съ налитымъ кровью лицомъ и, дрожа отъ усталости, удалялся на нѣсколько минутъ. Всякая атлота могла безъ малѣйшаго усилія танцовать поперемѣнно съ разными мужчинами, побѣждая ихъ. Это было торжество женской пассивности, смѣющейся надъ дерзкимъ хвастовствомъ другого пола, зная, что въ концѣ концовъ послѣдній будетъ посрамленъ…
Выходъ первой пары подалъ сигналъ другимъ. Въ одну минуту все свободное пространство передъ музыкантами покрылось тяжелыми юбками подъ тугимъ, толстымъ кольцомъ которыхъ двигались маленькія ножки въ бѣлыхъ альпаргатахъ или желтыхъ сапогахъ, Широкіе концы штановъ болтались изъ стороны въ сторону при быстрыхъ прыжкахъ или энергичномъ притаптываніи, поднимавшемъ съ земли облака пыли. Сильныя руки, галантно схватывая, выбирали атлоту изъ группы: «Ты!» И за этимъ слогомъ побѣдитель тащилъ дѣвушку, толкалъ ее, какъ временный собственникъ, утрируя примитивную любовь – галантность, унаслѣдованная отъ предковъ темной эпохи, когда палка, брошенный камень, борьба грудь о грудь были первымъ объясненіемъ въ любви.
Нѣкоторые атлоты, увидавъ, что другіе болѣе смѣлые, предупредили ихъ въ выборѣ дамъ, неподвижно стояли у круга, слѣдили за сотоварищами, выжидая, когда можно будетъ ихъ смѣнить. Если они видѣли, что танцоръ раскраснѣлся, вспотѣлъ отъ прыжковъ и выбивается изъ силъ, они подходили къ нему, схватывали за руку и оттаскивали. «Оставь ее!» И безъ дальнѣйшихъ объясненій занимали его мѣсто, начиная прыгать и преслѣдовать женшину со свѣжими силами, причемъ дѣвушка видимо не смущалась перемѣнной кавалера: она продолжала кружиться, опустивъ глаза съ презрительнымъ выраженіемъ.
Хаиме, впервые, увидалъ танцующую Маргалиду; до тѣхъ поръ она скрывалась въ толпѣ подругъ.
Прекрасный Цвѣтокъ Миндаля! Фебреръ находилъ ее красивѣе ея товарокъ со смуглымъ лицомъ, загорѣвшихъ отъ работъ на солнцѣ. Ея бѣлая кожа, нѣжная какъ цвѣтокъ, ея влажныя и блестящіе глаза, глаза нѣжнаго звѣрка, ея стройное тѣло и даже нѣжныя руки, выдѣляли ее, словно дѣвушку иной расы, изъ среды ея черныхъ подругъ, обольстительныхъ своей юностью энергичныхъ и добродушныхъ, но какъ бы вытесанныхъ грубо топоромъ.
Глядя на нее, Хаиме думалъ: эта дѣвушка въ другой средѣ была бы обворожительнымъ созданіемъ. Онъ въ этомъ зналъ толкъ. Въ Цвѣткѣ Миндаля онъ угадывалъ бездну нѣжности и вкуса, которыхъ она сама не сознавала. Какъ жаль, что она родилась на этомъ островѣ и никогда не покинетъ его!.. Ея красота будеть принадлежать кому-нибудь изъ этихъ варваровъ, любующихся ею съ алчностью псовъ! Можетъ быть, Кузнецу, ненавистному верро, покровительственно окидывающему всѣхъ своими темными очами!..
Выйдя замужъ, она будетъ обрабатывать землю, какъ остальныя: бѣлизна цвѣтка потускнѣетъ и станетъ желтѣть; руки ея сдѣлаются черными, щершавыми; въ концѣ концовъ, она будетъ походить на мать и всѣхъ старухъ – крестьянокъ обратится въ женщину – скелетъ, искривленный и угловатый, словно стволъ маслины… Фебрера печалили эти мысли, какъ великая несправедливость. Откуда такая дочь у простого Пепа, находившагося рядомъ съ нимъ? Какое таинственное скрещиванье расы могло родить Маргалиду въ Канѣ Майорки?.. И неужели завянетъ этотъ таинственный благоухающій цвѣтокъ крестьянскаго дерева, подобно другимъ дикимъ почкамъ, выросшимъ рядомъ съ нею?..
Нѣчто необычайное отвлекло Фебрера отъ этихъ мыслей. Продолжали звучать флейта, тамбуринъ и констаньолы, прыгали танцоры, кружились атлоты, но у всѣхъ въ глазахъ замѣчалась явная тревога, готовность дружно обороняться. Старики прекратили свой разговоръ, смотря въ сторону, гдѣ находились женщины. «Что такое? Что такое?» Капельянетъ бѣгалъ среди паръ, шепталъ на ухо танцорамъ. Тѣ выходили изъ круга, засунувъ руки за поясъ, исчезали и черезъ нѣсколько секундъ возвращались на прежнее мѣсто. Атлоты продолжали кружиться.
Пепъ слегка улыбнулся, угадавъ, что случилось, и сказалъ на ухо сеньору, «Ничего: это бываетъ на всѣхъ балахъ». Приближалась опасность, и атлоты прятали свои приборы.
Эти приборы – пистолеты и ножи, которые юноши носили въ знакъ своихъ гражданскихъ правъ. Нѣсколько минутъ Фебреръ видѣлъ, какъ появлялось на свѣтъ Божій страшное, громадное оружіе, какимъ-то чудомъ спрятанное въ ихъ тонкихъ и стройныхъ тѣлахъ. Старухи, протягивая свои костлявыя руки, требовали оружіе къ себѣ, желая взять на себя рискъ. Въ ихъ глазахъ горѣлъ пламень боевого героизма. Проклятыя времена безбожниковъ: тревожатъ людей и покушаются на старинныя обычаи! «Сюда! Сюда!» И схвативъ смертоносный хламъ, они прятали его подъ колоколомъ безчисленныхъ верхнихъ и нижнихъ юбокъ. Молодыя матери небрежво опускались на свои сидѣнья и раздвигали свои закутанныя ноги, очевидно, для того, чтобы освободить побольше мѣста для оружія. Женщины переглядывались исполненныя воинственной рѣшимости. Пусть придутъ злодѣи!.. Скорѣе позволятъ себя разорвать на части, чѣмъ сдвинутся съ мѣста.
Фебреръ увидѣлъ, какъ что-то блеснуло по дорогѣ въ церковь. Это были ремни и ружья, а надъ ними бѣлыя назатыльники двухъ треуголокъ солдатъ гражданской гвардіи.
Два солдата приближались медленно, флегматично, несомнѣнно будучи убѣждены, что ихъ издали замѣтили и потому они являются слишкомъ поздно. Одинъ лишь Хаиме смотрѣлъ на нихъ: остальные дѣлали видъ, будто не видятъ ихъ, опустили голову или глядѣли въ другую сторону. Музыканты играли еще съ большимъ усердіемъ, но пары удалялись. Атлоты оставляли юношей и смѣшивались съ группой женщинъ.
– Добрый вечеръ, господа!..
На привѣтствіе старшаго гвардейца отвѣтилъ тамбуринъ, неожиданно замолчавъ и предоставивъ играть одной флейтѣ. Послѣдняя еще вывела нѣсколько руладъ – ироническій отвѣтъ гвардейцу.
Водворилось продолжительное молчаніе. Кое-кто произнесъ краткое; «Tengui!» no адресу парочки, но всѣ притворились, будто не замѣчаютъ ее, и глядѣли въ противоположную сторону, словно гвардейцевъ вовсе не было.
Тягостное молчаніе, видимо подѣйствовало на обоихъ солдатъ.
– Ну, продолжайте, – заявилъ старшій. – He прерывайте изъ-за насъ забавы.
Онъ сдѣлалъ знакъ музыкантамъ, и не способные ни въ чемъ противорѣчить власти, тѣ заиграли живѣе, веселѣе и отчаяннѣе, чѣмъ прежде; но какъ будто играли для мертвыхъ! Никто не тронулся; всѣ надулись, думая, чѣмъ можетъ кончиться это неожиданное явленіе.
Подъ аккомпанементъ стука тамбурина, руладъ флейты, легкаго треска и шума кастаньетъ пара начала двигаться среди группы атлотовъ и обыскивать ихъ.
– Ты, кавалеръ, – отечески повелительнымъ тономъ говорилъ старшій изъ солдатъ, – руки вверхъ!
И тотъ, на кого указывали, кротко повиновался безъ малѣйшей попытки къ сопротивленію, почти гордясь, что его выбрали. Онъ зналъ свои обязанности. Ибисенецъ рождался, чтобы работать, жить… и подвергаться осмотру. Благородныя осложненія для храбреца: пускай боятся!.. И каждый атлотъ, видя въ обыскѣ доказательство своего достоинства, поднималъ руки, выпячивалъ впередъ животъ, съ удовольствіемъ предоставлялъ себя въ распоряженіе гвардейцевъ и гордо поглядывалъ на толпу дѣвушекъ.
Фебреръ обратилъ вниманіе, что оба солдата какъ бы не замѣтили Кузнеца. Казалось. они не признавали его, повертывались къ нему спиной; нѣсколько разъ подходили близко къ нему, тщательно обыскивая стоявшихъ рядомъ и видимо избѣгали смотрѣть на верро.
Пепъ тихимъ голосомъ, съ оттѣнкомъ восхищенія, на уху говорилъ сеньору. Эти люди въ треуголкахъ хитрѣе дьявола. He обыскивая верро, они почти наносили ему оскорбленіе: они заявляли, что не боятся его. Выдѣляютъ его, не производятъ надъ нимъ операціи, какъ надъ всѣми прочими. Постоянно, когда встрѣчаютъ верро съ другими юношами, обыскиваютъ послѣднихъ, но никогда не трогаютъ его. Такъ что атлоты, изъ опасенія лишиться своего оружія, стараются не быть въ компаніи съ героемъ и бѣгутъ отъ него, какъ отъ источника опасности.
Обыскъ продолжался подъ звуки музыки. Капельянетъ слѣдилъ за движеніями солдатъ, все старался попасться на глаза старшему гвардейцу, заложивъ руки за поясъ, упорно глядя на него полуугрожающе, полуумоляюще. Гвардеецъ, казалось не видѣлъ его, обыскивалъ другихъ, но вскорѣ опять наталкивался на мальчика, преграждавшаго ему дорогу. У человѣка въ треугольникѣ, въ концѣ концовъ, заиграла улыбка подъ жесткими усами, и онъ позвалъ своего товарища.
– Ты! – сказалъ онъ, указывая на юношу; – обыщи-ка этого верро. Человѣкъ, кажется, опасный.
Прощая врагу насмѣшливый тонъ, Капельянетъ поднялъ руки, какъ можно выше, чтобы всѣ убѣдились въ его величіи. Пощекотавъ слегка его животъ, стража удалилась, а онъ все продолжалъ стоять въ позѣ опаснаго человѣка. Потомъ онъ побѣжалъ къ группѣ дѣвушекъ похвастаться миновавшей опасностью. Къ сожалѣнію, дѣдушкинъ ножъ оставался дома, спрятанный отцомъ въ мѣстѣ, котораго онъ не зналъ. Если станетъ носить его, отнимутъ.
Гвардейцамъ скоро надоѣлъ безрезультатный обыскъ. Старшій солдатъ злобно, какъ выслѣживающая собака, взглянулъ на толпу женщинъ. Тамъ должно быть спрятано оружіе, но развѣ можно этихъ высохшихъ, черныхъ матронъ сдвинуть съ ихъ мѣста! Очень выразительно говорили враждебные взоры этихъ дамъ. Пришлось бы прибѣгнуть къ силѣ, а особы онѣ основательныя.
– Добрый вечеръ, кабальеро!
И они вскинули ружья на плечи, отклонивъ любезную заботливость нѣкоторыхъ юношей, сбѣгавшихъ въ трактиръ за бокалами. Предлагали имъ безъ злобы и безъ страха: въ концѣ концовъ, всѣ люди и живутъ на маленькомъ островкѣ. Но гвардейцы упорствовали въ своемъ отказѣ. – Спасибо, уставъ запрещаетъ. – И ушли: можетъ быть, спрячутся неподалеку и повторятъ обыскъ, когда стемнѣетъ и народъ станетъ расходиться по своимъ хуторамъ.
Опасность прошла, инструменты перестали играть. Фебреръ увидѣлъ, что Пѣвецъ захватилъ тамбуринъ, сѣвъ на свободное мѣсто, занятое передъ тѣмъ танцорами. Крестьяне полукругомъ столпились около него. Почтенные матроны подвинули впередъ свои стульчики изъ спарто, чтобы лучше слушать. Онъ хотѣлъ спѣть романсъ собственнаго сочиненія – релясіонъ, прерываемый по мѣстному обычаю дрожащимъ крикомъ, трелями скорби, звучавшими пока у пѣвца хватаетъ воздуха въ легкихъ. Онъ медленно ударилъ палочкой по кожѣ тамбурина, желая придать мрачную серьезность своему монотонному, тягучему, печальному пѣнію. «Вы хотите, друзья, чтобъ я пѣлъ, если сердце разбито мое»… И раздалась шумная трель, безконечная жалоба умирающей птицы, среди общаго молчанія. Всѣ смотрѣли на пѣвца и не видѣли въ немъ лѣниваго, больного атлота, презираемаго за неспособность къ труду. Въ ихъ примитивномъ воображеніи таилось нѣчто смутное, что заставляло ихъ уважать слова и жалобы жалкаго юноши. Казалось, нѣчто необычайное витало и шумно било крыльями надъ ихъ простыми душами.
Голосъ Пѣвца плакалъ, говоря о женщинѣ, безчувственной къ его жалобамъ, и когда онъ сравнилъ ее съ цвѣткомъ миндаля, всѣ обернулись и смотрѣли на Маргалиду. А она стояла безстрастная, не зардѣвшись по – дѣвичьи, привыкшая къ подаркамъ грубой поэзіи – прелюдіи всякаго ухаживанія.
Пѣвецъ разливался въ своихъ жалобахъ, краснѣя отъ усиленнаго, тягостнаго клохтанья въ концѣ строфъ. Тяжело дышала его узкая грудь. Двѣ пурпурныя розочки недуга окрасили его щеки. Надувалася его худая шея, и синими линіями проступали не ней жилы. Согласно обычаю, онъ закрывалъ часть лица вышитымъ платкомъ, придерживая его рукой, опирающейся на тамбуринъ. Фебреру грустно было слушать скорбный голосъ. Ему казалось, что вотъ вотъ разорвется грудь юноши, лопнетъ его шея: но слушатели, привыкшіе къ варварскому пѣнію, къ такимъ же пустякамъ, какъ къ танцу, не обращали вниманія на усталость пѣвца, и не надоѣдала имъ безконечная повѣсть.
Группа атлотовъ, отдѣлившись отъ кольца, окружавшаго поэта, видимо, совѣщалась и затѣмъ подошла туда, гдѣ находились степенные люди. Они искали синьо Пепа изъ Кана Майорки, чтобы переговорить о важномъ дѣлѣ. Съ презрѣніемъ они отвернулись отъ своего пріятеля Пѣвца, несчастнаго, умѣвшаго лишь сочинять строфы въ честь атлотъ.
Самый смѣлый изъ группы приблизился къ Пепу. Они хотѣли поговорить о фестейгѣ Маргалиды: они напомнили отцу объ его обѣщаніи согласиться на кортехо дѣвушки.
Крестьянинъ внимательно осмотрѣлъ группу, какъ бы считая.
– Сколько васъ?
Говорившій улыбнулся. Ихъ гораздо больше. Они – представители другихъ атлотовъ, оставшихся въ кругѣ слушать пѣнье. Они изъ разныхъ квартоновъ. Даже изъ Санъ Хуана, съ противоположнаго конца острова, придутъ юноши ухаживать за Маргалидой.
Несмотря на свой притворно – несговорчивый видъ отца, Пепъ покраснѣлъ и сжалъ губы, плохо скрывая свою радость, искоса поглядывая на сидѣвшихъ рядомъ пріятелей. Что за честь для Кана Майорки! He бывало еще такого сватовства. He ухаживало еще ни разу за дочерьми его товарищей столько народу.
– Двадцать, что ли? – спросилъ онъ.
Атлоты медлили съ отвѣтомъ: они стали считать въ умѣ, бормоча имена друзей. Двадцать?.. Нѣтъ, больше. Можетъ считать тридцать.
Крестьянинъ изобразилъ на лицѣ крайнее негодованіе. Тридцать! Пожалуй, они воображаютъ, что онъ можетъ обойтись безъ сна и станетъ цѣлыми ночами сидѣть и слушать ихъ любезности?..
Затѣмъ онъ успокоился, погрузился въ сложныя вычисленія, задумчиво и удивленно повторяя «тридцать!.. тридцать!»
Рѣшеніе его непреклонно. Онъ можетъ пожертвовать на кортехо только полтора часа. A такъ какъ ихъ тридцать, то на брата приходится по три минуты. Три минуты, точно, по часамъ, каждый можетъ бесѣдовать съ Маргалидой: ни минуты больше. Вечера кортехо – въ четвергъ и субботу. Когда онъ ухаживалъ за своей женой, соискателей было гораздо меньше, и, все же его тесть, человѣкъ, никогда не смѣявшійся, далъ имъ столько же времени. Соблюдать порядокъ, да? Чтобъ никакихъ распрей и ссоръ. Перваго, кто нарушитъ договоръ, онъ немедленно выгонитъ палкой. А если придется взяться за ружье, возьмется.
Добрый Пепъ, довольный тѣмъ, что можетъ безъ конца хвастаться передъ почтительными претендентами на руку его дочери, изобрѣталъ одну угрозу за другой: онъ убьетъ нарушившаго договоръ. Атлоты слушали съ кроткимъ видомъ, ухмыляясь себѣ подъ носъ.
Договоръ былъ заключенъ. Въ слѣдующій четвергъ состоится первая вечеринка въ Канѣ Майорки. Фебреръ, слышавшій разговоръ, посмотрѣлъ на верро: тотъ держался въ сторонѣ, какъ будто его величіе не позволяло ему снизойти до жалкихъ переговоровъ.
Юноши отошли, присоединились къ толпѣ и тихимъ голосомъ стали обсуждать порядокъ очереди. Пѣвецъ закончилъ свой жалостный романсъ, пустивъ послѣднюю трель такимъ отчаяннымъ голосомъ, что, казалось, на самомъ дѣлѣ, разорвется его несчастное горло. Онъ вытеръ потъ, приложилъ руки къ груди; лицо его было багрово – синяго цвѣта: но топпа отвернулась, уже забывъ о немъ.
Съ половой солидарностью атлоты обступили Маргалиду, дергали ее, толкали, прося спѣть отвѣтъ на романсъ пѣвца о лживогсти женщинъ.
– He хочу! He хочу! – протестовалъ Цвѣтокъ миндаля, отбиваясь отъ подругъ.
И такъ искренне она отнѣкивалась, что, въ концѣ—концовъ, на защиту ея вступились старухи. Оставьте атлоту! Маргалида пришла забавляться, а не забавлять другихъ. Развѣ легкое дѣло сразу сочинить отвѣтъ стихами?..
Игрокъ на тамбуринѣ взялъ инструментъ изъ рукъ пѣвца и забилъ палочкой по кожанному кругу. Флейта словно прополоскала себѣ горло: сыграла нѣсколько гаммъ, прежде чѣмъ начать усыпительную мелодію африканскаго ритма. Танцы продолжаются!..
Солнце начало скрываться. Морской вѣтеръ пахнулъ свѣжестью на поля. Крестьяне, заснувшіе, казалось, въ тяжелой атмосферѣ раскаленнаго воздуха, теперь быстро задвигались: свѣжесть какъ бы пришпоривала ихъ.
Атлоты спорили и кричали съ угрожающей страстностью, направляясь къ музыкантамъ. Одни требовали льяргу, другіе курту. Всѣ упорно и властно настаивали на своемъ. Смертоносная сталь изъ – подъ женскихъ юбокъ вернулась за ихъ пояса, и близость ихъ спутниковъ вливала въ каждаго новую жизнь, новые порывы дерзкой отваги.
Музыканты принялись играть по собственному выбору, толпа любопытныхъ отхлынула, и снова посрединѣ площади запрыгали бѣлыя альпаргаты, заколыхались тугія кольца синихъ и зеленыхъ юбокъ, стали развѣваться концы платковъ надъ толстыми косами и двигаться, какъ красныя кисточки, цвѣты за ушами атлотовъ.
Хаиме продолжалъ смотрѣть на Кузнеца, повинуясь непреодолимой антипатіи. Верро, молчаливый и какъ будто разсѣянный, стоялъ среди своихъ поклонниковъ, обступившихъ его кругомъ. Казалось, онъ не замѣчалъ никого, съ суровымъ выраженіемъ глядѣлъ на Маргалиду, словно желая покорить ее своимъ взглядомъ, устрашавшимъ мужчинъ. Когда Капельянетъ съ энтуаіазмомъ ученика подходилъ къ верро, послѣдній удостаиаалъ его улыбки, какъ будущаго родственника.
Говорившіе съ синьо Пепомъ на счетъ кортехо атлоты, видимо, были смущены присутствіемъ Кузнеца. Дѣвушки выходили танцовать, увлекаемыя парнями, а Маргалида оставалась около матери: всѣ жадными глазами смотрѣли на нее, но никто не осмѣлился подойти и пригласить ее.
Майоркинецъ чувствовалъ, какъ въ немъ просыпаются страсти и задоръ его ранней юности. Онъ ненавидѣлъ верро. Онъ какъ бы счигалъ личнымъ оскорбленіемъ страхъ, который внушалъ всѣмъ верро. И не найдется никого, кто далъ бы пощечину этому призраку, вышедшему изъ тюрьмы?..
Одинъ атлотъ приблизился къ Маргалидѣ и взялъ ее за руку. Это быль пѣвецъ, потный, дрожавшій еще отъ усталости. Онъ выпрямился, какъ будто его слабость придавала ему силу. Бѣлый Цвѣтокъ миндаля началъ кружиться на своихъ маленькихъ ногахъ, а Пѣвецъ прыгалъ и прыгалъ, преслѣдуя ее.
Бѣдный мальчикъ! Хаиме испытывалъ тягостное чувство, представляя себѣ, съ какими усиліями его бѣдная воля могла побороть тѣлесную усталосгь. Онъ задыхался, черезъ нѣсколько минутъ его ноги уже дрожали, но все-таки онъ улыбался, довольный своей побѣдой. Влюбленными глазами смотрѣлъ онъ на Маргалиду и отворачивался лишь для того, чтобъ гордо посмотрѣть на пріятелей. Тѣ отвѣчали ему взглядами сожалѣнія.
При одномъ поворотѣ онъ едва не упалъ; сдѣлалъ большой прыжокъ и колѣна его подогнулись. Съ минуты на минуту всѣ думали, что онъ растянется на землѣ. Но онъ продолжалъ танцовать, и замѣтны были его усилія воли, его рѣшимость скорѣе погибнуть, чѣмъ показать свою слабостъ.
Уже закрывались его глаза отъ головокруженія, какъ вдругъ онъ почувствовалъ, что его ударили по плечу, согласно обычаю, заставляя уступить даму.
Это былъ Кузнецъ. Онъ первый разъ вышелъ танцовать. Его прыжки были встрѣчены ропотомъ изумленія, Всѣ восхищались имъ въ своей коллективной трусости, трусости робкой толпы.
Видя одобреніе, верро, сталъ энергичнѣе двигаться и изгибаться, преслѣдуя свою. даму, преграждая ей путь, опутывая ее сложной сѣтью своихъ движеній. А Маргалида кружилась и кружилась, опустивъ глаза, стараясь не встрѣтиться своимъ взглядомъ со страшнымъ кавалеромъ.
Иногда, желая похвастать своей силой, Кузнецъ наклонялъ бюстъ назадъ, закидывалъ руки за спину и высоко прыгалъ, словно земля была эластична, а его ноги – стальныя пружины. Эти прыжки наводили Хаиме на грустныя мысли о тюремныхъ побѣгахъ и нападеніяхъ головорѣзовъ.
Время шло, а этотъ человѣкъ, казалось, не утомлялся. Нѣкоторыя пары удалились, а въ другихъ танцоръ нѣсколько разъ мѣнялся, а Кузнецъ продолжалъ свою дикую пляску, мрачный, полный презрѣнія, словно недоступный усталости.
Даже Фебреръ съ завистью призналъ силу за этимъ страшнымъ кузнецомъ. Что за животное!..
Вдругъ онъ увидѣлъ, какъ тотъ сталъ искать чего-то за поясомъ и протянулъ руку къ землѣ, не прекращая своихъ прыжковъ и поворотовъ. Облако дыма разостлалось по землѣ, и, между бѣлыми клубами, быстро сверкнули два огонька блѣдные, розовые въ лучахъ солнца. Грянуло два выстрѣла.
Женщины шарахнулись другъ къ другу. испуганно взвизгнувъ. Мужчины стояли въ нерѣшительности. Но черезъ минуту всѣ успокоились и разразились криками одобренія и аплодисментами.
Очень хорошо! Кузыецъ выстрѣлилъ изъ пистолета въ ноги дамѣ – высшая любезность храбрецовъ, лучшее доказательство любви, какою могла удостоиться атлота на островѣ.
И Маргалида, въ концѣ концовъ женщина, продолжала танцовать; какъ на истинную ибисенку, взрывъ пороху не произвелъ на нее особеннаго впечатлѣнія; она бросала на Кузнеца признательные взгляды, благодаря за его смѣлую выходку, бросившую вызовъ гражданской гвардіи, находившейся, можетъ быть, поблизосги. Затѣмъ посмотрѣла на подругъ, дрожавшихъ отъ зависти.
Даже самъ Пепъ, къ великому негодованію Хаиме, видимо, былъ весьма польшенъ двумя выстрѣлами въ ноги своей дочери.
Одинъ только Фебреръ не раздѣлялъ восторга передъ смѣлымъ подвигомъ верро.
Проклятый арестантъ!.. Онъ ясно не представлялъ себѣ мотива своей ярости, но что-то неизбѣжное надвигалось… Съ этимъ дядей ему придется посчитаться!