IV
Очутившись въ комнатѣ Кана Майорки, лежа на высокой постели – можетъ быть, постели Маргалиды, – Фебреръ далъ себѣ отчетъ въ только что случившемся.
Онъ дошелъ на ногахъ до хутора, поддерживаемый Пепомъ и его сыномъ, чувствуя на плечахъ прикосновеніе ласковыхъ рукъ, замѣтно дрожавшихъ. Это были неясные, неопредѣленные обрывки воспоминаній, подернутыхъ дымкой бѣлаго тумана, – словно, смутное воспоминаніе о поступкахъ и рѣчахъ на другой день послѣ выпивки.
Онъ припоминалъ, что его голова въ смертельной истомѣ искала поддержки на плечѣ Пепа, что силы его оставляли, какъ будто его жизнь уходила вмѣстѣ съ горячими, липкими струйками, стекавшими по груди и спинѣ. Онъ припоминалъ, что сзади его слышались глухіе вздохи, обрывающіяся слова, молившія о помощи всѣхъ небесныхъ силъ. А онъ, слабый – слабый, съ шумомъ въ вискахъ, предвѣстникомъ обморока, напрягался, сосредоточивая свою энергію въ ногахъ, подвигаясь впередъ шагъ за шагомъ, въ страхѣ, что навсегда останется на дорогѣ! Какой безконечный спускъ къ Кану Майорки! Тянулись часы, тянулись дни: въ его затуманенной памяти этотъ переходъ представлялся длиннымъ – длиннымъ, равнымъ всей предшествовшей жизни. Когда дружскія руки помогли ему подняться на постель и при свѣтѣ лампочки стали снимать съ него платье, Фебреръ испыталъ ощущеніе покоя и нѣги. He вставать бы больше съ этой мягкой постели! Остаться на ней навсегда!..
Кровь!.. Противная красная кровь всюду – на жакетѣ и рубашкѣ, свалившихся словно тряпки къ ножкамъ кровати, на строгой бѣлизнѣ толстыхъ простынь, въ ведрѣ съ водой: вода покраснѣла, когда Пепъ помочилъ тряпку, чтобы обмыть грудь раненнаго. Съ каждой части одежды, снятой съ тѣла, капала она мелкимъ дождемъ. Нижнее бѣлье приходилось отдирать, и тѣло дрожало, какъ въ лихорадкѣ. Лампочка своимъ трепетнымъ пламенемъ вырывала изъ мрака вѣчное красное пятно.
Женщины разразились рыданіями. Мать Маргалиды, забывъ всякое благоразуміе, скрестила руки и подняла кверху взглядъ, выражавшій ужасъ. Царица Пресвятая!.. Нѣга постели вернула Фебреру спокойствіе и онъ удивлялся подобному восклицанію. Чего такъ волнуются женщины? Маргалида, безмолвная, широко раскрывъ глаза отъ ужаса, ходила взадъ и впередъ, складывала одежду, стремительно, со страхомъ отпирала ящики; но яростные окрики отца не парализовали ее.
Добрый Пепъ, нахмуренный, съ зеленоватой блѣдностью на своемъ смугломъ лицѣ, укладывалъ раненаго и въ то же время отдавалъ приказанія. Нитокъ! побольше нитокъ!.. Женщины, молчать! Чего такъ кричатъ и охаютъ! Его жена вотъ, что должна сдѣлать, – сыскать баночку съ чудесной мазью сохраняемую еще со временъ его храбраго отца, грознаго верро, получившаго столько ранъ.
И когда мать, перепуганная свирѣпыми приказаніями, хотѣла вмѣстѣ съ Маргалидой искать лѣкарство, мужъ снова ее потребовалъ къ постели. Нужно подержать сеньора: онъ положилъ его на бокъ, чтобы осмотрѣть и, въ то же время, обмыть грудь и плечо. Мирный Пепъ юношей видывалъ болѣе страшные случаи и кое-что понимаетъ въ ранахъ. Стирая мокрой тряпкой кровавыя пятна, онъ открылъ двѣ раны въ тѣлѣ дона Хаиме – одну на груди, другую – на плечѣ… Отлично: пуля пробила тѣло навылетъ: значитъ, не нужно извлекать ее. Заживетъ быстро.
Своими мужицкими руками, стараясь придать имъ женскую нѣжность, пытался онъ сдѣлать корпію и ввести ее въ ямочки раненаго, окровавленнаго тѣла, откуда продолжала тихо сочиться красная влага. Наморщивъ переносицу и отводя взглядъ въ сторону, чтобы не встрѣтиться съ глазами раненаго, Маргалида отстранила Пепа. – «Оставь, отецъ»: можетъ быть, она сумѣетъ лучше… И Хаиме какъ бы ощутилъ въ своемъ живомъ, чувствительномъ, содрогавшемся отъ жестокихъ уколовъ, тѣлѣ особую свѣжесть, сладкое спокойствіе, когда въ него ввели корпію пальцы дѣвушки.
Хаиме лежалъ неподвижно, чувствуя на плечѣ и груди прикосновеніе тряпокъ, наложенныхъ обѣими женщинами, ужасавшимися крови.
Оптимистическое настроеніе, посѣтившее его, когда онъ поджалъ ноги и упалъ у башни, сейчасъ вернулось къ нему. Несомнѣнно, ничего: пустяшная рана; онъ чувствовалъ себя лучше. Его безпокоилъ, какъ что-то докучное, печальмый, молчаливый видъ окружающихъ. Онъ улыбнулся, чтобы ободрить ихъ. Пытался заговорить, но первая же попытка произнести слово вызвала сильную усталость.
Крестьянинъ остановилъ его выразительнымъ жестомъ. Тише, донъ Хаиме: пусть лежитъ себѣ покойно. Сейчасъ явится врачъ. Его сынъ поскакалъ на лучшемъ конѣ за нимъ въ Санъ Хосе.
И видя, что донъ Хаиме, широко раскрывъ глаза, продолжаетъ ободряюще улыбаться, Пепъ сталъ говорить, стараясь занять раненаго.
Онъ спалъ тяжелымъ, мертвымъ сномъ, какъ вдругъ его разбудили голосъ и толчки жены, крики атлотовъ, бросившихся къ двери. За стѣнами хутора, около башни, гремѣли выстрѣлы. Снова нападеніе на сеньора, какъ двѣ ночи тому назадъ!.. Пепетъ, услыхавъ послѣдніе выстрѣлы, видимо обрадовался. Это стрѣлялъ донъ Хаиме: онъ знаетъ звукъ выстрѣловъ его револьвера.
Пепъ зажегъ фонарь, съ которымъ выходилъ на улицу, жена его схватила лампочку и всѣ побѣжали вверхъ по откосу, не думая объ опасности. Первое, на что они наткнулись, былъ Кузнецъ, умирающій, съ залитой кровью головой, аукавшій и извивающійся, словно червь… Страданія его кончились. Да приметъ его душу милосердный Господь! Пепу пришлось вступить въ драку съ сыномъ: бѣшеный, злой, какъ обезьяна, увидавъ умирающаго, онъ выхватилъ изъ-за пояса большой ножъ, съ намѣреніемъ прикончить его. Откуда Пепетъ взялъ это оружіе? Настоящіе черти эти мальчишки! Славная игрушка дяя семинариста!..
И отецъ взглядомъ указывалъ на ножъ, подарокъ Фебрера Капельянету: онъ лежалъ теперь, забытый на стулѣ.
Потомъ они нашли сеньора, упавшаго грудью наземь около башенной лѣстницы. Ахъ, донъ Хаиме, какъ перепугались Пепъ и его семья! Они сочли его мертвымъ. Въ такихъ несчастіяхъ узнается любовь, какую чувствуютъ къ людямъ. И добрый крестьянинъ съ плачущимъ взглядомъ какъ бы цѣловалъ раненаго. Нѣмую ласку его раздѣляли обѣ женщины. Прижавшись къ кровати, онѣ хотѣли вернуть ему здоровье своими взорами.
Эти ласковые, тревожные и скорбные взгляды было послѣднее, что видѣлъ Фебреръ. Глаза его закрылись и онъ тихо погрузился въ сонъ, безъ сновидѣній, безъ бреда въ сѣрое нѣжащее ничто, словно мысль его уснула раньше тѣла.
Когда онъ снова открылъ глаза, красный свѣтъ уже не разливался по комнатѣ. Лампочка висѣла ва старомъ мѣстѣ, съ почернѣвшей, потухшей свѣтильней. Леденящій, мутный свѣгъ проникалъ черезъ маленькое окошко спальни: свѣтъ зари. Хаиме почувствовалъ холодъ. Постельныя покрывала были сняты съ его тѣла: чьи-то быстрыя руки ощупывали перевязки на его ранахъ. Тѣло, нѣсколько часовъ тому назадъ нечувствительное, теперь при малѣйшемъ прикосновеніи трепетало и вздрагивало отъ боли, пробуждая непреодолимое желаніе жаловаться. Слѣдя затуманеннымъ взоромъ за руками, которыя его мучили, раненый увидалъ черные рукава, потомъ галстухъ, воротничекъ, непохожій на крестьянскій, а выше всего этого – лицо съ сѣдыми усами; лицо это онъ часто встрѣчалъ на дорогахъ, но теперь не могъ припомнить, кому оно принадлежало. Мало помалу онъ сталъ его узнавать. Это докторъ изъ Санъ Хосе, котораго онъ часто встрѣчалъ на лошади или въ повозкѣ, старый врачъ – практикъ, обувавшійся въ альпаргаты, какъ крестьяне, и отличавшійся отъ поелѣднихх лишь галстукомъ и выглаженнымъ воротничкомъ: эти знаки отличія онъ тщательно сохранялъ.
Какъ мучилъ его этотъ человѣкъ, ощупывая его тѣло, какъ бы затвердѣвшее, и дѣлалъ его болѣе чувствительнымъ, болѣзненно, боязливо чувствительнымъ, – оно словно сжималось при малѣйшемъ прикосновеніи воздуха!.. Но лицо доктора скрылось, Хаиме пересталъ чувствовать мучительную боль отъ рукъ и снова погрузился въ тихую дремоту. Онъ закрылъ глаза, но слухъ его какъ бы сторожилъ въ обступившей его темнотѣ. Тихимъ голосомъ говорили за стѣнами комнаты, въ сосѣдней кухнѣ и раненому удалось разслышать всего нѣсколько фразъ изъ глухого разговора. Незнакомый голосъ, голосъ доктора раздавался среди тягостнаго молчанія. Онъ поздравлялъ, что пуля не осталась въ тѣлѣ. Только, несомнѣнно, она въ своемъ полетѣ прошла черезъ легкое. Послышался хоръ изумленныхъ восклицаній, сдержанныхъ вздоховъ, и прежній голосъ протестовалъ. Да, легкое: нечего пугаться. «Легкія быстро зарубцовываютси. Это самый благодарный органъ тѣла. Только нужно опасаться травматическаго воспаленія легкихъ».
Услышавъ это, раненый сохранилъ свой оптимизмъ. «Ничего, ничего»! И снова сладко погрузился онъ въ туманное море дремоты, безмѣрное, гладкое, затягивающее, и тонѵли въ этомъ морѣ видѣнія и ощущенія, безъ ряби, безъ слѣда.
Съ этого момента Фебреръ потерялъ представленіе о времени и дѣйствительности. Онъ еще живъ: въ этомъ онъ увѣренъ; но его жизнь – ненормальная, странная, долгая жизнь мрака и неизвѣстности съ легкими просвѣтами. Онъ открылъ глаза; была ночь. Окошко чернѣло, и пламя лампочки окрашивало его безпокойными красными пятнами, танцовавшими во мракѣ. Онъ снова открылъ глаза, предполагая, что прошло нѣсколько минутъ, и былъ уже день: солнечный лучъ пробивался въ его комнату, начертивъ золотой кружокъ на полу у кровати. И такъ съ фантастической быстротой чередовались день и ночь, какъ будто навсегда измѣнился бѣгъ времени. Или нѣтъ: всеобщій круговоротъ, вмѣсто того, чтобы развиваться ускоряясь, застылъ въ гнетущемъ однообразіи. Раненый открывалъ глаза: была ночь, вѣчно ночь, какъ будто земной шаръ обреченъ былъ на нескончаемую тьму. Иногда сверкало и сверкало солнце, какъ въ иолярныхъ странахъ, гдѣ царитъ раздражающій свѣтъ дня цѣлыми мѣсяцами.
Однажды, очнувшись, онъ встрѣтился глазами съ Капельянетомъ. Полагая, что ему вдругъ стало лучше, мальчикъ заговорилъ тихимъ голосомъ, опасаясь вызвать гнѣвъ отца, который велѣлъ ему молчать.
Кузнеца уже похоронили. Храбрый человѣкъ гноилъ теперь землю. Какъ мѣтки выстрѣлы дона Хаиме! Что за рука у него!.. Онъ разбилъ ему голову.
Атлотъ разсказалъ послѣдующія событія съ гордостью человѣка, которому выпала честь быть свидѣтелемъ историческаго факта. Изъ города явились: судья съ своей палкой съ кисточками, офицеръ гражданской гвардіи и два господина съ бумагой и чернильницами: всѣ подъ эскортомъ треуголокъ и ружей. Эти всемогущія особы, передохнувь немного въ Канѣ Майорки, поднялись къ башнѣ, все разсматривали, все изслѣдовали, бѣгали по землѣ, какъ будто хотѣли ее измѣрить, заставили его, Капельянета лечь на то мѣсто, гдѣ онъ нашелъ дона Хаиме и прнять ту же самую позу. Затѣмъ, благочестивые сосѣди, съ разрѣшенія судьи понесли тѣло кузнеца на кладбище въ Санъ Хосе, а внушительная процессія правосудія направилась въ хуторъ, чтобы допросить раненаго. Но говорить съ нимъ было нельзя. Онъ спалъ, а когда его будили, онъ окидывалъ всѣхъ блуждающими глазами и тотчасъ снова закрывалъ ихъ. Правда, вѣдь сеньоръ не помнитъ?.. Допросятъ въ другой разъ, когда ему станетъ лучше. Безпокоиться не о чемъ: всѣ честные люди, а равнымъ образомъ судья «благосклонны къ нимъ». У Кузнеца не было близкихъ родственниковъ, которые бы отомстили за него; онъ потерялъ симпатіи; сосѣди не были заинтересованы, чтобъ молчать, и всѣ разсказали правду. Верро двѣ ночи выслѣживалъ сеньора у башни, сеньоръ защищался. Несомнѣнно, ему ничего не будетъ. Такъ утверждаетъ Капельянетъ: при своихъ воинственныхъ наклонносгяхъ онъ обладалъ познаніями юрисконсульта. «Самооборона, донъ Хаиме!«… На островѣ только и говорили объ этомъ событіи. Въ городскихъ кофейняхъ и казино всѣ оправдывалм его. Даже послали въ Пальму описаніе событія, чтобъ напечатали въ газетѣ. Сейчасъ его майоркскіе друзья обо всемъ освѣдомлены.
Дѣло скоро кончится. Одного только увезли въ ибисскую тюрьму – Пѣвца, за его угрозы и ложь. Тотъ пытался доказать, будто онъ выслѣживалъ ненавистнаго майоркинца, выставлялъ верро, какъ невинную жертву. Но съ часа на часъ его освободятъ: суду надоѣстъ возиться съ его враньемъ и обманами. Атлотъ говорилъ о немъ съ презрѣніемъ. Эта курица не способна на такой подвигъ, какъ убить человѣка. Одинъ фарсъ!..
Иногда, открывъ глаза, раненый видѣлъ неподвижную, согнувшуюся фигуру жены Пепа. Она пристально смотрѣла на него безсмысленнымъ взглядомъ, шевелила губами, какъ будто молилась, и свою нѣмую рѣчь прерывала глубокими вздохами. Едва встрѣчала она стеклянный взоръ Фебрера, какъ бѣжала къ столику, заставленному пузырьками и стаканами. Ея любовь выражалась въ томъ, что она постоянно заставляла его пить всѣ микстуры, прописанныя докторомъ.
Когда Хаиме при своемъ смутномъ пробужденіи видѣлъ лицо Маргалиды, онъ испытывалъ пріятное чувство, помогавшее ему оставаться съ открытими глазами. Въ зрачкахъ дѣвушки свѣтилось выраженіе обожанія и страха. Она какъ бы молила о милосердіи своими заплаканными глазами, окруженными синимъ ореоломъ на бѣломъ, монашески бѣломъ лицѣ. «Изъ-за меня! все изъ-за меня»! – говорила она безмолвно, тономъ раскаянія.
Она приближалась къ нему робкая, колеблющаяся, но румянецъ не заливалъ ея блѣдности, словно необычайныя обстоятельства побѣдили ее прежнюю дикость Она исправляла изголовье постели, приходившее въ безпорядокъ отъ движеній раненаго, давала ему пить, материнскими руками поднимала ему голову, взбивая подушку. Подносила указательный палецъ къ губамъ, приказывая замолчать, когда Фебреръ пытался заговаривать.
Однажды раненый схватилъ ея руку, поднесъ къ губамъ и долго нѣжно цѣловалъ. Маргалида не рѣшалась отдернуть руки. Она лишь отвернула голову, какъ бы желая скрыть набѣжавшія на глаза слезы. Она тяжело вздыхала и больному показалось, будто онъ слышитъ тѣ же слова раскаянія, которыя онъ иногда читалъ въ ея взглядѣ. «По моей винѣ!.. Случилось по моей винѣ»! Хаиме испыталъ чувство радости при видѣ этихъ слезъ. О, нѣжный Цвѣтокъ Миндаля!..
Онъ уже не видѣлъ ея нѣжно – блѣднаго лица: онъ лишь различалъ блескъ ея глазъ, подернутѣхъ бѣлой дымкой, какъ сіяніе солнца въ непогодный разсвѣтъ. У него жестоко стучало въ вискахъ, взглядъ его потускнѣлъ. За прежними сладкими снами, нѣжащими и пустыми, какъ ничто, наступилъ сонъ, полный безсвязныхъ видѣній, огненныхъ образовъ, взвивающихся надъ темной бездной, полный мукъ, исторгавшихъ его груди вздохи страха, крики тревоги. Онъ бредилъ. Часто среди своихъ ужасныхъ кошмаровъ, онъ просыпался на мигъ, на одинъ только мигь, и видѣлъ себя привставшимъ на постели: чьи-то руки лежали на его рукахъ, стараясь его удержать. И снова погружался онъ въ этотъ міръ тьмы, населенный ужасами. Въ эти минуты пробуженія, мимолетное, какъ бѣглое лучезарное видѣніе въ отверстіи темнаго туннеля, онъ узнавалъ склонившіяся къ нему опечалениыя лица семейства Кана Майорки. Иногда его глаза встрѣчались съ глазами доктора, а разъ ему показалось, будто онъ видитъ сѣдые бакенбарды и маслянистые глаза своего друга Пабло Вальса. «Иллюзія! Безуміе!» подумалъ онъ, снова впадая въ безсознательное состяніе.
Изрѣдка, когда его глаза были погружены въ этотъ темный міръ, изборожденный красными кометами кошмаровъ, его слухъ слабо улавливалъ слова далеко, очень далеко, но слова эти произносились около его постели. «Травматическое воспаленіе легкихъ… Бредъ.» Слова повторялись различными голосами, но онъ сомнѣвался, чтобъ они относились къ нему. Онъ Чувствовалъ себя хорошо: ничего нѣтъ – сильное желаніе лежать и лежать, отреченіе отъ жизни, наслажденіе быть неподвижнымъ, оставаться здѣсь, пока не придетъ смерть, не внушавшая ему теперь ни малѣйшаго страха.
Его мозгъ, измученный лихорадкой, казалось, кружился и кружился въ безумномъ круговоротѣ, и это вращательное движеніе вызывало въ его смутной памяти образъ, много разъ его занимавшій. Онъ видѣлъ колесо, громадное колесо! безмѣрное, какъ земной шаръ, вершина его терялась среди облаковъ, а низъ погружался въ звѣздную пыль, сверкавшуіо въ небесной тьмѣ. Ободъ колеса – живое тѣло, милліоны и милліоны живыхъ созданій, скученныхъ, нагромождейныхъ, жестикулирующихъ. Оконечности ихъ были свободны, и они двигали ими, чтобъ убѣдиться въ своихъ узахъ и своей свободѣ. А тѣла были прикрѣплены другъ къ другу. Спицы колеса своими разнообразными формами привлекли вниманіе Фебрера. Однѣ – шпаги оъ окровавленными лезвіями, перевитыми лавровой гирляндой – символъ героизма, другія – золотые скипетры, увѣнчанныя королевскими и императорскими коронами; жезлы правосудія; золотыя прутья составленныя изъ монетъ; перстни съ драгоцѣнными камнями, символы божественной пастырской власти съ тѣхъ поръ, какъ люди сгруппировались въ стада и стали блеять, взирая на небо. И ступица этого колеса была черепъ, бѣлый, чистый, блестящій, какъ полированный мраморъ, черепъ громадный, какъ планета, остававшійся неподвижнымъ, въ то время, какъ все кружилось вокругъ него, черепъ свѣтлый, какъ луна, злобно улыбавшійся своими череыми впадинами, молча насмѣхаясь надъ всѣмъ этимъ движеніемъ.
Колесо кружилось и кружилось. Милліоны существъ, прикованные къ его безостановочному круговороту, кричали и размахивали руками, въ восторгѣ отъ быстроты, ободренные ею. Хаиме видѣлъ, какъ они мгновенно подымались на высоту и мгновенно опускались головой внизъ. Но въ свемъ ослѣпленіи они воображали, будто идутъ прямо, восхищаясь при каждомъ оборотѣ новыми пространствами, новыми вещами. Они считали неизвѣстнымъ и поразительнымъ, то самое мѣсто, которое они миновали мгновеніе тому назадъ. He вѣдая неподвижности центра, вокругъ котораго они кружились, они пламенно вѣровали, что двигаются впередъ. «Какъ мы бѣжимъ! Гдѣ мы остановимся?» Фебреръ улыбался, умиленный ихъ ненавистностью, видя, какъ они гордятся быстрымъ ходомъ ихъ прогресса, оставаясь на прежнемъ мѣстѣ, – быстротой восхожденія, въ тысячный разъ, восхожденія, за которымъ роковымъ образомъ слѣдовало паденіе головою внизъ.
Вдругъ Фебреръ почувствовалъ ударъ какой-то непреодолимой силы. Громадный черепъ насмѣшливо улыбался ему. «И ты? что ты противишься своей судьбѣ?» И онъ очутился на ободѣ колеса, смѣшался съ этимъ ребячески – вѣрующимъ человѣчествомъ, но безъ утѣшенія сладкаго обмана. И его товарищи по путешествію издѣвались надъ нимъ, плевали на него, били его, негодуя, что онъ абсурдно отрицаетъ движеніе, и считая его сумасшедшимъ, разъ онъ усумнился въ томъ, что ясно для всѣхъ.
Колесо лопнуло, заполнивъ черное пространство пламенемъ взрыва, милліардами милліоновъ криковъ и судорогь: столько существъ брошено въ тайну вѣчностй! И онъ падалъ и падалъ, падалъ года, падалъ вѣка и, наконецъ, почувствовалъ своимъ плечомъ нѣжную ласку кровати. Тогда онъ открылъ глаза. У кровати находилась Маргалида и смотрѣла на него съ выраженіемъ ужаса, при свѣтѣ лампочки. Навѣрно была глухая ночь. Бѣдная дѣвушка тревожно вздыхала, схвативъ его за руки своими дрожащими ручками.
– Донъ Чауме! Ахъ, донъ Чауме!
Онъ кричалъ, какъ безумный, свѣшивался съ кровати, явно желая упасть на полъ, говорилъ о колесѣ и черепѣ. Что это такое, донъ Хаиме?.
Больной почувствовалъ любовное прикосновеніе нѣжныхъ рукъ. Онѣ поправляли одежду, поднимались къ изголовью и обвивались вокругъ его плечъ, по – матерински, съ ласковой заботливостью, точно онъ былъ ребенокъ.
Прежде чѣмъ погрузиться въ безсознательное состояніе, прежде чѣмъ снова перешагнуть огненныя врата безумія, Фебреръ увидалъ около самыхъ глазъ влажные глаза Маргалиды, и они становились все болѣе печальными и влажными въ своихъ синихъ кругахъ. Онъ чувствовалъ теплоту ея дыханія на своихъ устахъ, и вотъ уста его вздрогнули подъ шелковистымъ влажнымъ прикосновеніемъ, подъ легкой, робкой лаской, словно ласка крыла. «Спите, донъ Хаиме». Сеньоръ долженъ спать. И несмотря на уваженіе, съ которымъ она говорила раненому, въ ея словахъ звучала ласковая интимность, какъ будто донъ Хаиие сталъ для нея другимъ человѣкомъ, послѣ того какъ ихъ сблизило несчастіе.
Бредъ лихорадки уносилъ больного въ странные міры, гдѣ не было ни малѣйшихъ формъ дѣйствительности. Онъ видѣлъ себя иногда въ своей уединенной башнѣ. Темная громада была уже построена не изъ камня; она состояла изъ череповъ, связанныхъ иежду еобой, какъ кирпичи, цементомъ праха и костей. Изъ костей были также холмы и прибрежныя скалы, и бѣлыми скелетами глядѣли пѣнистые гребни – вѣнцы падводныгь рифовъ. Все что ни охватывалъ взоръ, деревья и горы, суда и отдаденные острова, все было изъ костей и сверкало бѣлизной ледяного пейзажа. Черепа съ крыльями, словно херувимы на религіозныхъ картинахъ, летали по пространству и исторгали своими провалившимися челюстями хриплые гимны великому божеству, Оно все заполняло раздутыми складками своего савана и костлявая голова его терялась въ облакахъ. Онъ чувствовалъ, какъ невидимые когти отрывали его мясо, и кровавые куски, принадлежавшіе ему цѣлую жизнь, испускали крики боли, отдѣляясь отъ него. Потомъ онъ видѣлъ себя очищеннымъ и блистающимъ бѣлизной скелета, и чей-то далекій голосъ нашептывалъ въ его исчезнувшія уши страшное заклятіе. «Настала минута истиннаго величія: пересталъ быть человѣкомъ и обратился въ мертвеца. Рабъ прошелъ великій искусь и сташвится полубогомъ». Мертвые повелѣваютъ. Стоитъ только взглянуть, съ какимъ суевѣрнымъ уваженіемъ, съ какимъ рабскимъ страхомъ въ городахъ живые привѣтствуютъ отошедшихъ. Могущественный обнажаетъ голову передъ нищимъ.
Мощнымъ взглядомъ своихъ черныхъ впадинъ безъ глазъ, впадинъ, для которыхъ не существовало ни пространства, ни преградъ, онъ окинулъ всю земную поверхность. Мертвые, мертвые всюду! Они наполняли все. Онъ видѣлъ судилища и людей въ черномъ, съ прищуренными глазами и важной миной, слушавшихъ о ничтожествѣ и безуміи себѣ подобныхъ, и за ними столько же громадныхъ скелетовъ, исполненныхъ вѣкового величія, завернутыхъ въ тоги: эти скелеты водили руками судей, когда тѣ писали, и, дыша надъ ихъ головами, диктовали имъ приговоры. Мертвые судятъ! Онъ видѣлъ большія залы съ зенитнымъ освѣщеніемъ, со скамьями полукругомъ, и въ нихъ сотни людей говорили, кричали и жестикулировали за шумной работой созданія законовъ. За ними скрывалиеь истинные законодатели, мертвые депутаты въ саванахъ, и присутствія ихъ не подозрѣвали эти люди, люди высокопарнаго тщеславія, воображающіе будто всегда говорятъ по собственному вдохновенію. Мертвые законодательствуютъ! Въ минуту колебаній достаточно кому-нибудь напомнить, что думали нѣкогда мертвые, – и тотчасъ спокойствіе возстановляется, и всѣ принимаютъ его мнѣніе. Мертвые – единственная реальность, вѣчная и неизмѣнная. Люди съ плотью – преходящая случайность, ничтожный пузырь, лопающійся въ пустой гордости.
И онъ видѣлъ бѣлые скелеты, бодрствующіе, словно угрюмые ангелы у воротъ городовъ, которые – ихъ созданіе. Они сторожили стадо, запертое внутри, и отгоняли прочь, какъ проклятыхъ скотовъ, непочтительныхъ безумцевъ, не желавшихъ признавать ихъ власть. Онъ видѣлъ у подножія великихъ памятниковъ, у картинъ въ музеяхъ и шкафовъ въ библіотекахъ нѣмую улыбку череповъ, какъ бы говорившую людямъ: «Изумляйтесь намъ: это – наше созданіе, и все что бы вы ни сдѣлали, дѣлается по нашему подобію». Весь міръ принадлежалъ мертвымъ. Они царствовали. Живой, открывая свой ротъ для пищи, жевалъ частицы тѣхъ, кто ему предшествовалъ на жизненномъ пути. Когда онъ тѣшилъ взоръ и слухъ красотой, искусство давало ему творенія и мастеровъ мертвыхъ. Даже любовь пребывала у нихъ въ рабствѣ. Женщина, въ своей стыдливости и своихъ порывахъ, которые она считала произвольными, совершала, не зная того, плагіатъ у своихъ прародительницъ, то искушавшихъ своей лицемѣрной скромностью, то откровенныхъ Мессалинъ.
Больной, въ своемъ бреду, началъ чувствовать себя подавленнымъ густою массой этихъ существъ, бѣлыхъ и костлявыхъ, съ черными впадинами и злой усмѣшкой, этихъ остововъ исчезнувшей жизни, упорно проявлявшихъ свою силу, заполняя все. Ихъ было столько, столько!.. Невозможно пошевельнуться. Фебреръ наталкивался на ихъ выпуклыя, гладкія ребра, на острія ихъ бедеръ. Его уши вздрагивали отъ хруста ихъ надколѣнныхъ чашечекъ. Его подавляли, заставляли зэдыхаться. Ихъ были милліоны милліоновъ: все прошлое человѣчества. He находя мѣста, куда бы поставить ногу, они выстраивались рядами другъ надъ другомъ. Словно морской приливъ костей подымался и подымался, достигая вершинъ высочайшихъ горъ, касаясь облаковъ. Хаиме задыхался въ этихъ бѣлыхъ твердыхъ, хрустящихъ волнахъ. Его топтали, давили на его грудь тяжестью мертвыхъ грудъ… Онъ погибалъ. Въ отчаяніи онъ схватился за чью-то руку, простертую издалека – издалека, изъ тьмы, – за руку живого человѣка, руку съ плотью. Онъ потянулъ ее, и мало – по – малу въ туманѣ вырисовалось блѣдное пятно лица. Послѣ его пребыванія въ мірѣ пустыхъ череповъ и голыхъ костей, человѣческое лицо произвело на него то самое впечатлѣніе пріятной неожиданности, которое испытываетъ изслѣдователь, увидавъ лицо своего соплеменника послѣ долгихъ скитаній среди дикихъ племенъ.
Онъ сильнѣе потянулъ эту руку, – расплывчатыя черты лица выступили рельефнѣе, и онъ узналъ Пабло Вальса, склонившагося надъ нимъ. Вальсъ шевелилъ губами, какъ бы шепталъ ласковыя слова, которыхъ онъ не могъ разобрать. Опять!.. Все капитанъ является ему въ бреду!..
Снова больной погрузился въ безсознательное состояніе, послѣ этого мимолетнаго видѣнья. Теперь сонъ его былъ покойнѣе. Жажда, ужасная жажда, заставлявшая его протягивать руки съ постели и съ видомъ неутоленнаго безпокойства отводить губы отъ пустой чашки, начала уменьшаться. Въ бреду онъ видѣлъ свѣтлые ручьи, тихія, громадныя рѣки, и не могъ до нихъ добраться: ноги его были скованы болѣзненной нелодвижностью. Теперь видѣлъ онъ сверкающій, пѣнящійся водопадъ на главномъ фонѣ картины, и, наконецъ, онъ могъ идти, приближаяеь къ нему; водопадъ съ каждымъ шагомъ вырасталъ, и чувствовалъ Хаиме на своемъ лицѣ охлаждающую ласку влаги.
Среди шума падающей воды доносились до него глухіе голоса. Кто-то опять говорилъ о травматическомъ воспаленіи легкихъ. «Побѣдилъ!» И чей-то голось весело вторилъ: «Въ добрый часъ! Человѣкъ спасенъ». Больной узналъ этотъ голосъ. Все Пабло Вальсъ является ему въ бреду!..
Онъ продолжалъ идти впередъ къ освѣжающей водѣ. Вотъ онъ сталъ подъ шумливый потокъ и трепеталъ въ сладострастной лихорадкѣ; всей силой низвергающаяся влага ударяла его по плечу. Ощущеніе свѣжести разливалось по его тѣлу, заставляло его вздыхать отъ удовольствія. Члены его какъ бы расширялись подъ ледяной маской. Выпрямлялась его грудь: исчезала тяжесть, мучившая его до послѣднихъ мгновеній, мучившая такъ, какъ будто вся земля давила на его туловище. Онъ чувствовалъ, какъ подъ его черепомъ разсѣивались туманныя дымки въ мозгу. Онъ еще бредилъ, но въ бредѣ его не всплывало сценъ ужаса и криковъ тревоги. Это былъ гораздо болѣе спокойный сонъ: но тѣло съ наслажденіемъ потягивалось, и мысль блуждала по весело улыбающимся горизонтамъ. Пѣна водопада была бѣлая и на грани ея влажныхъ алмазовъ дрожали краски радуги. Небо было розоваго цвѣта, вдали слышалась музыка и неслисъ нѣжные ароматы. Кто-то трепеталъ, таинственный, невидимый, и въ то же время улыбающійся въ этой фантастической атмосферѣ: какая-то сверхъестественная сила, сообщавшая, казалось, всему красоту своимъ прикосновеніемъ. Возвращалось здоровье.
Безостановочное паденіе влаги, водяной покровъ, сгибавшійся, низвергаясь съ высокихъ скалъ, воскресилъ его въ памяти прошлые сны. Снова колесо, громадное колесо, образъ человѣчества, колесо кружилось и кружилось на одномъ и томъ же мѣстѣ, подымалось и подымалосъ, проходя постоянно черезъ однѣ и тѣ же точки.
Больному, оживленному ощущеніемъ свѣжести, казалось, что онъ обладаетъ теперь новыми чувствами и можетъ датъ себѣ отчетъ въ окружающемъ.
Опять видѣлъ онъ, какъ колесо кружилось и кружилось въ безконечкости: но развѣ, на самомъ дѣлѣ оно неподвижно?..
Сбмнѣніе, источникъ новыхъ истинъ, заставило его смотрѣть болѣе внимательно. He обманываетъ ли его зрѣніе? Можетъ быть, ошибался онъ, а эти милліоны существъ, испускавшихъ торжіствующіе крики въ своей катящейся темницѣ, были правы, вѣруя, что съ каждымъ поворотомъ они совершали поступательное движеніе?..
Чтобъ жизнь развертывалась сотни и сотни вѣковъ въ обманчивомъ движеніи, а за нею скрывалась реальная неподвижность! – это жестокость. Къ чему тогда бытіе всего созданнаго? Развѣ не было у человѣчества другой цѣли, какъ обманывать самого себя, вращая собственными усиліями круглый гробъ, свою тюрьму, какъ тѣ птицы, что своими прыжками двигаютъ клѣтку – свою темницу?..
Вдругъ, онъ пересталъ видѣть колесо: онъ видѣлъ передъ собой громадный шаръ, необъятный, голубоватаго цвѣта, и на немъ вырисовывались моря и континенты тѣми же штрихами, къ какимъ онъ привыкъ на картахъ. Это была земля. Онъ, ничтожнѣйшая молекула неизмѣримаго пространства, жалкій зритель на поразительномъ представленіи Природы, – онъ увидѣлъ голубой шаръ въ повязкѣ облаковъ.
Шаръ также поворачивался, какъ роковое колесо. Онъ кружился и кружился вокругъ своей оси съ гнетущей монотонностью и это движеніе болѣе близкое, болѣе замѣтное, движеніе, которое всѣ могли оцѣнить, вело къ ничтожнымъ результатамъ. Несомнѣнно, важнымъ было другое движеніе. Значительнѣе однообразнаго вращенія вокругъ одной и той же оси являлось движеніе, уносившее шаръ по безконечнымъ пространствамъ въ вѣчномъ полетѣ, не знавшемь однихъ и тѣхъ же мѣстъ.
Проклятье колесу! Жизнь не есть вѣчное вращеніе черезъ однѣ и тѣ же точки. Лишь близорукіе, созерцая это движеніе, могутъ воображать, будто существуетъ только оно и не видятъ дальше. Образъ жизни – сама земля. Она кружится вокругъ своей оси, пробѣгая опредѣленный срокъ времени; повторяются дни и времена года, какъ въ человѣческой исторіи повторяются величіе и паденіе; но у ней есть нѣчто болѣе значительное – движеніе по пространствамъ, движеніе, уносящее ее къ безконечному всегда впередъ… все впередъ!
Теорія «вѣчнаго возвращенія» вещей – ложь. Повторяются люди и событія, какъ на землѣ повторяются дни и времена года; но пусть все кажется однимъ и тѣмъ же; на самомъ дѣлѣ, этого нѣтъ. Внѣшняя форма вещей можетъ остаться похожей: душа различна.
Нѣтъ, конецъ колесу! Да погибнетъ неподвижность! Мертвые не могутъ повелѣвать: міръ, въ своемъ движеніи по пространству, слишкомъ быстро идетъ впередъ, чтобъ имъ удалось удержаться на его поверхности. Они хватаются за его кору своими когтями, силятся сохранять прочное равновѣсіе многіе года, можетъ быть, целые вѣка, но быстрота бѣга, въ концѣ концовъ, сбиваетъ ихъ всѣхъ прочь и оставляетъ позади груду поломанныхъ костей, потомъ прахъ, потомъ пустоту.
Міръ, нагруженный живыми, двигался все впередъ, не проходя и дважды по старому мѣсту. Фебреръ видѣлъ, какъ онъ показался на горизонтѣ, словно слеза лучезарной лазури, затѣмъ сталъ расти и расти, заполнилъ все пространство, пролетая мимо него въ круженіи колеса и съ быстротой заряда; а теперь онъ снова уменьшался, убѣгая въ противоположную даль. Вотъ онъ капля, точка, ничто… исчезъ во тьмѣ, кто знаетъ, куда и зачѣмъ!..
И пусть себѣ его недавнія мысли, оказавшись побѣжденными, возвращаются и протестуютъ въ послѣдній разъ! Онѣ кричатъ, что движеніе по пространству – также ложь, кричатъ, что земля кружится, какъ колесо вокругъ солнца… Нѣтъ, солнце въ свою очередь также не неподвижно и со всѣмъ хороводомъ родныхъ планетъ падаетъ и падаетъ, если только въ безконечности можно падать и подыматься: оно движется и движется, кто знаетъ, въ какой точкѣ, во имя какой цѣли!..
Наконецъ, онъ проникся ненавистью къ колесу, разрывалъ его на мелкіе куски въ своемъ воображеніи, испытывая радость узника, переступающаго порогъ тюрьмы и вдыхающаго вольный воздухъ. Ему казалось, что съ его глазъ спала чешуя, какъ съ глазъ еврейскаго апостола по дорогѣ въ Дамаскъ. Онъ видѣлъ новый свѣтъ. Человѣкъ свободенъ и можетъ освободиться отъ удара мертвыхъ, можетъ организовать свою жизнь согласно своимъ желаніямъ, обрѣзавъ цѣпь рабства, приковывшую его къ этимъ невидимымъ деспотамъ.
Сновидѣнія прекратились: онъ погрузился въ ничто, съ интимнымъ, тихимъ удовольствіемъ работника, отдыхающимъ послѣ трудового дня.
Когда много – много времени спустя онъ открылъ глаза, онъ встрѣтилъ устремленный на него взглядъ Пабло Вальса. Вальсъ держалъ его за руки, ласково смотрѣлъ на него своими желтыми зрачками.
Сомнѣваться нельзя. Это – дѣйствительность. Онъ ощутилъ запахъ англійскаго табаку съ легкимъ араматомъ опіума, всегда какъ бы носившійся вокругъ рта и бакенбардъ капитана. Значитъ, то была не иллюзія, когда онъ видѣлъ его въ часы бреда? Значитъ, дѣйствительно, его голосъ онъ слышалъ среди своихъ кошмаромъ?.. Капитанъ засмѣялся, показывая свои длинные зубы, пожелтѣвшіе отъ трубки.
– Молодецъ парень! – воскликнулъ онъ. – Дѣло подвигается впередъ, не правдали? Жару больше нѣтъ: опасность теиерь миновала. Раны заживаютъ. Тебя, навѣрно, колютъ въ нихъ тысяча чертей: какъ будто тебѣ подъ перевязки впустили осъ. Зто образуются ткани, новое мясо: оно растетъ и рѣжет!
Хаиме убѣдился въ правдивости его словь. На мѣстахъ своихъ ранъ онъ чувствовалъ сильные уколы; стягивавшееся мясо было страшно жестко.
Вальсъ прочелъ выраженіе умоляющаго любопытства въ глазахъ пріятеля.
– He говори, не утомляйся!.. Сколько времени я здѣсь? Около двухъ недѣль. Я прочиталъ въ пальмскихъ газетахъ о тебѣ и тотчасъ очутился здѣсь. Твой другъ чуета всегда будетъ вѣренъ себѣ. He мало скверныхъ часовъ ты заставилъ насъ провести! Воспаленіе легкихъ, сынъ мой, и изъ опасныхъ. Ты открывалъ глаза и не узнавалъ меня: бредилъ, какъ безумный. Но это кончилось. Мы за тобой очень ухаживали… Посмотри, кто тутъ.
И онъ отстранился отъ кровати, чтобъ показать Маргалиду. Теперь, когда сеньоръ могъ смотрѣть на нее незатуманенными жаромъ глазами, она спряталась за капитана, робкая и стыдливая. Ахъ, Цвѣтокъ миндаля!.. Взглядъ Хаиме, ласковый и нѣжный, заставилъ ее покраснѣть. Она боялась, какъ бы больной не припомнилъ, что она дѣлала въ самыя критическія минуты, почти увѣренная въ его смерти.
– Теперь покой! – продолжалъ Вальсъ – я побуду здѣсь и мы вмѣстѣ отправимся въ Пальму. Ты знаешь меня… Мнѣ все извѣстно, я все устрою… Ну? Объяснить тебѣ?..
Чуета прищурилъ одинъ глазъ и злорадно улыбался, гордый своимъ умѣньемъ угадывать желанія пріятелей.
Славный капитанъ! Съ той минуты, какъ онъ пріѣхалъ въ Канъ Майорки, всѣ какъ бы зависѣли отъ его приказаній, всѣ преклонялись передъ нимъ, какъ передъ человѣкомъ безграничной власти, но вѣчно веселымъ. Маргалида краснѣла при его словахъ и подмигиваніи, но она любила его: онъ такъ самоотверженно преданъ своему другу. Она помнила, что его глаза подернулись слезами однажды ночью, когда всѣ думали, что Хаиме умретъ. Вальсъ плакалъ тогда и въ то же время бормоталъ проклятія. Капельянетъ началъ обожать этого майоркскаго сеньора, съ тѣхъ поръ какъ тотъ разсмѣялся, услыхавъ, что изъ него хотѣли сдѣлать священника. Пепъ съ женой ходили за нимъ, какъ послушныя, преданныя собаки.
Въ продолженіе нѣсколькихъ вечеровъ Пабло съ больнымъ бесѣдовали о случившемся.
Вальсъ былъ человѣкъ быстрый въ своихъ рѣшеніяхъ.
– Ты знаешь, я не чувствую усталости, разъ дѣло идетъ о пріятелѣ. Высадивщись въ Ибисѣ, я повидался съ судьей. Это устроится: ты правъ и всѣ это признаютъ – замозащита. Маленькія непріятности, когда поправишься, но все сведется на нѣтъ… Что касается твоего здоровья, дѣлотна мази. Что же еще?.. Ахъ, да! Еще кое-что, но и это дѣло у меня налажено.
И при этихъ словахъ онъ хитро улыбнулся, пожавъ руки Фебрера. Послѣдній съ своей стороны не хотѣлъ спрашивать, боясь разочарованія.
Однажды при появленіи Маргалиды въ спальнѣ, Вальсъ схватилъ ее за руку и подвелъ къ постели.
– Посмотри на нее! – воскликнулъ онъ съ комической важностью, направляясь къ больному. – Эта та, кого ты любишь? Тебѣ ее не подмѣнили?.. Дай же ей руку, дуракъ. Что ты глядишь на нее удивленно?..
Обѣ руки Фебрера пожали правую руку Маргалиды. Ахъ! Значитъ, правда?.. Его взглядъ искалъ глазъ атлоты, но они были опущены, а отъ волненія побѣлѣли ея щеки и дрожали крылья носа.
– Теперь поцѣлуйтесь, – сказалъ Вальсъ, тихонько толкая дѣвушку къ больному.
Но Маргалида, какъ будто ей грозила опасность, вырвалась изъ рукъ и убѣжала.
– Отлично! – произнесъ капитанъ. – Поцѣлуетесь потомъ: не въ моемъ присутствіи.
Вальсъ одобрялъ этотъ бракъ. Фебреръ ее любитъ, стало быть, впередъ!.. Это логичнѣе, чѣмъ повѣнчаться съ его племянницей изъ за милліоновъ ея отца, Маргалида – выдающаяся женщина. Онъ знатокъ въ этихъ вещахъ. Когда Хаиме увезетъ ее съ острова, она освоится съ новыми обычаями и костюмами легко, какъ легко усваиваютъ женщины все хорошее: никто не узнаетъ въ ней прежнюю крестьянку,
– Я устроилъ тебѣ твою будущность, маленькій инквизиторъ. Ты знаешь, твой пріятель еврей всегда добивается намѣченнаго. На Майоркѣ у тебя остались средства для скромной жизни. He качай головой: знаю, знаю, что ты хочешь работать. А особенно теперь, когда влюбленъ и желаешь создать семью. Ты будешь работать: мы заведемъ съ тобой дѣло: найдется, что выбрать. У меня постоянно голова набита проектами: свойство расы… Если предпочтешь уѣхать съ Майорки, я отыщу тебѣ занятіе за границей… Слѣдуетъ обдумать дѣльце.
Во всемъ, что касалось семьи Кана Майорки, капитанъ распоряжался, какъ хозяинъ. Пепъ съ женою не смѣли его ослушаться. Развѣ можно спорить съ сеньоромъ, который все знаетъ. Крестьянинъ почти не сопротивлялся. Разъ донъ Пабло хочетъ брака Маргалиды съ сеньоромъ и даетъ слово, что это не принесетъ несчастія для атлоты, пусть себѣ вѣнчаются. Великое огорченіе для стариковъ – отъѣздъ Маргалиды, но они помирятся со своимъ горемъ, лишь бы имѣть зятемъ Фебрера, внушавшаго имъ глубочайшее уваженіе.
Капельянетъ почти молился на Вальса. А еще въ Пальмѣ говорятъ, что чуеты – дурные люди! Онъ отлично знаетъ, что такое эти майоркинцы. Народъ несправедливый и надменный!.. Капитанъ святой. Благодаря ему, онъ не отправится въ семинарію. Онъ будетъ крестьяниномъ. Канъ Майорки достается ему. Онъ даже заполучилъ отъ отца ножъ при содѣйствіи дона Пабло и расчитывлъ еще на новѣйшій пистолетъ, обѣщанный ему капитаномъ, одну изъ тѣхъ чудесныхъ вещей, какими онъ любовался въ Пальмѣ, въ витринахъ Борне. Какъ только сыграютъ свадьбу Маргалиды, онъ отправится отыскивать себѣ невѣсту въ квартонѣ съ этими двумя благородными спутниками за поясомъ. Верро не переведутся на островѣ: въ немъ кипитъ геройская кровь дѣдушки.
Вь одно солнечное утро Фебреръ, опираясь на Вальса и Маргалиду, дошелъ шагами выздоравливающаго до навѣса хутора. Сидя на креслѣ онъ жаднымъ взоромъ осматривалъ развернувшійся передъ нимъ тихій пейзажъ. На вершииѣ мыса возвышалась башня Пирата. Сколько онъ грезилъ, сколько страдалъ въ ней!.. Какъ онъ любилъ ее, вспоминая, что въ ней одинокій, забытый міромъ, онъ взлелѣялъ страсть, которая наполнитъ остатокъ его жизни, до тѣхъ поръ безцѣльной!..
Ослабѣвъ отъ долгаго пребыванія въ постели и потери крови, онъ вдыхалъ въ себя тепловатый воздухъ яснаго утра, волнуемый порывами вѣтра, налетавшаго съ берега.
Посмотрѣвъ на Хайме любовнымъ взглядомъ, еще сохранившемъ долю застѣнчивости, Маргалида вернулась въ хуторъ, чтобъ приготовить завтракъ.
Мужчины остались вдвоемъ и долго молчали. Вальсъ досталъ свою трубку, набилъ ее англійскимъ табакомъ и сталъ выпускать пахучіе клубы дыма.
Пристально глядя на пейзажъ, улавливая своей ослѣпленной сѣтчаткой небо, горы, поля и море, Фебреръ заговорилъ тихимъ голосомъ, какъ бы бесѣдуя съ самиъ собою.
Жизнь прекрасна, это утверждаетъ онъ убѣжденно, какъ воскресшій, неожиданно возвращающійся въ міръ. Человѣкъ можетъ двигаться свободно, все равно какъ птица или насѣкомое, на лонѣ Природы. Для всѣхъ найдется мѣсто. Къ чему застывать въ узахъ, изобрѣтенныхъ другими съ цѣлью распоряжаться будущностью людей, которые должны ихъ смѣнить?.. Мертвые, эти проклятые мертвые хотятъ вмѣшиватъся во все, запутывать наше существсшаніе!..
Вальсъ улыбнулся, глядя на него хитрымъ взглядомъ. Нѣсколько разъ онъ слышалъ, какъ Фебреръ въ бреду говорилъ о мертвыхъ, размахивая руками, словно боролся съ ними и хотѣлъ прогнать ихъ изъ своихъ кошмарныхъ видѣній. Услышавъ рѣчь Хаиме, увидя что преклоненіе передъ прошлымъ и покорность вліянію мертвыхъ исковеркали его жизнь, заточили его на уединенный оргровъ, Вальсъ сосредоточенно молчалъ.
– Ты вѣришь, Пабло, что мертвые повелѣваютъ?..
Капитанъ пожалъ плечами: для него не существуетъ въ мірѣ ничего абсолютнаго. Можегь быть, власть мертвыхъ не одинакова, можетъ быть, она уже падаетъ. Нѣкогда они повелѣвали, какъ деспоты: это несомнѣнно. Теперь, быть можетъ, они повелѣваютъ лишь въ однихъ мѣстахъ, а въ другихъ безповоротно потеряли всякую надежду на власть. На Майоркѣ они еще правятъ могучей рукой; такъ говоритъ онъ, чуета. Въ другихъ странахъ, быть можетъ, не правятъ.
Фебреръ почувствовалъ глубокое раздраженіе, вспомнивъ свои ошибки и тревоги. Проклятые мертвые! Человѣчество не будетъ счастливымъ и свободнымъ, пока не покончитъ съ ними.
– Пабло, убьемъ мертвыхъ!
Капитанъ съ минуту тревожно смотрѣлъ на пріятеля, но увидавъ его ясный взглядъ, онъ успокоился и сказалъ, улыбаясь:
– По мнѣ, пусть ихъ убьютъ!
Затѣмъ, снова серьезный, нагнувшись на стулѣ и пуская кольца дыма, чуета прибавилъ:
– Ты правъ. Убьемъ мертвыхъ: растопчемъ ненужныя преграды, старье, загромождающее и усложняющее нашъ путь. Мы живемъ согласно завѣтамъ Моисея, завѣтамъ Будды, Іисуса, Магомета или другихъ человѣческихъ пастырей, но естественнѣе и логичнѣе жить согласно тому, что мы думаемъ и чувствуемъ сами.
Хаиме оглянулся назадъ, какъ будто его глаза хотѣли увидать внутри дома нѣжную фигуру Маргалиды. Потомъ онъ резюмировалъ всѣ утѣшенія и новыя истины, открытыя его мыслью, и энергично повторилъ: «Убьемъ мертвыхъ».
Голосъ Пабло пробудилъ его отъ его размышленій.
– Теперь ты женился бы на моей племянницѣ безъ страха и раскаянія?
Фебреръ колебался, прежее чѣмъ отвѣтить, Да, онъ женился бы, не обращая вниманія на укоры совѣсти, такъ много заставившей его страдать. Но чего-то не доставало бы. Чего-то выше человѣческой воли, чего-то превосходящаго ихъ могущество; чего-то такого, чего нельзя купить и что правитъ міромъ: это что-то несла съ собою Маргалида, сама того не вѣдая.
Его тревоги кончились. Новая жизнь!
Нѣтъ, мертвые не повелѣваютъ: нами повелѣваетъ жизнь, а жизнью – любовь.