II
Ha слѣдующее утро, едва взошло солнце, Капельянетъ прибѣжалъ къ дону Хаиме и, войдя въ башню, жестомъ далъ понять, что принесъ важную новость.
Въ Канѣ Майорки всѣ плохо провели ночь. Маргалида плакала. Мать скорбѣла о случившимся, Господи! что подумаютъ обитатели квартона, узнавъ, что у нихъ въ домѣ люди дерутся, какъ въ трактирѣ. Что станутъ говорить атлоты объ ея дочери!.. Но Маргалида мало безпокоилась о мнѣніи своихъ подругъ. Ее занималъ другой вопросъ: что-то такое, чего она не рѣшалась высказать, но надъ чемъ проливала слезы. Закрывъ дверь дома, сеньеръ Пепъ болѣе часа ходилъ по кухнѣ, процѣживая сквозь зубы слова и сжимая кулаки. «Ахъ, этотъ донъ Хаиме!.. Задался цѣлью добиться невозможнаго!.. Упрямъ, какъ всѣ Фебреры!..»
Капельянетъ также не спалъ, чувствуя, какъ въ его мозгу, мозгу маленькаго дикаря, хитраго и ревниваго, растетъ подозрѣніе и мало – по – малу превращается въ достовѣрный фактъ.
Войдя въ башню, онъ тотчасъ же подѣлился своими мыслями съ дономъ Хаиме, Кто, по его мнѣнію, авторъ оскорбительной вѣсни? Пѣвецъ?.. Вовсе нѣтъ, сеньоръ: Кузнецъ. Стихи сочинилъ первый, но планъ принадлежитъ ехидному верро. Верро подсказалъ ему мысль посмѣяться надъ дономъ Хаиме передъ ухаживателями, будучи увѣренъ, что оскорбленіе не сойдетъ даромъ. Теперь юноша ясно понимаетъ, почему видѣлись два ухаживателя на горѣ, когда онъ нечаянно ихъ увидѣлъ.
Фебреръ выслушалъ съ равнодушнымъ видомъ эту догадку, которой Капельянетъ придавалъ великое значеніе. Ну, такъ что же?.. Наглый пѣвецъ уже понесъ кару, а что касается верро, тотъ убѣжалъ отъ его вызова у двери хутора. Онъ – трусъ.
Пепетъ недовѣрчиво покачалъ головой. Надо быть проницательнымъ, донъ Хаиме! Онъ не знаетъ обычаевъ мѣстныхъ храбрецовъ, не знаетъ къ какимъ хитростямъ прибѣгаютъ для безнаказанной мести. Онъ долженъ быть на сторожѣ, теперь больше чѣмъ когда-либо. Кузнецъ знаетъ что такое тюрьма и не пожелаетъ вернуться въ нее. Онъ поступилъ сейчасъ именно такъ, какъ дѣлали другіе верро.
Хаиме заинтересовали таинственный видъ и непонятныя слова юноши. Къ чему загадки?.. Говори!
Капельянетъ, наконецъ, изложилъ свои подозрѣнія. Кузнецъ теперь можетъ, какъ угодно, дѣйствовать противъ дона Хаиме: онъ можетъ подкараулить его, спрятавшись въ тамарискахъ у подножія башни и застрѣлить. Подозрѣнія падутъ непосредственно на Пѣвца: вспомнятъ ссору въ хуторѣ и его угрозы отомстить. Помимо того, верро подготовитъ себѣ alibi, кратчайшимъ путемъ, во весь духъ перебѣжавъ куда-нибудь подальше, гдѣ бы всѣ его видѣли. И ему легко будетъ безнаказанно выполнить свое мщеніе.
– Ахъ! – воскликнулъ Фебреръ сердитымъ тономъ, сразу понявъ значеніе этихъ словъ.
Съ сознаніемъ своего превосходства юноша сталъ давать совѣты. Донъ Хаиме долженъ быть осмотрительнѣе, запирать свою дверь, не обращать вниманія ночью на крики около башни. Несомнѣнно, верро намѣренъ замамить его въ темноту криками вызова, задорнымъ ауканьемъ.
– Пусть вамъ аукаютъ ночью, не безпокойтесь, донъ Хаиме. Я знакомъ съ этимъ, – продолжалъ Капельянетъ важнымъ тономъ закоренѣлаго верро. Онъ будетъ вамъ кричать, спрятавшись въ кустахъ, съ оружіемъ наготовѣ, и только вы покажетесь, не успѣете еще увидать его – онъ убьетъ васъ изъ пистолета. Оставайтесь себѣ въ башнѣ.
Это совѣты для ночи. Днемъ сеньоръ можетъ выходить безъ боязни. Онъ – здѣсь и готовъ сопровождать всюду. Юноша выпрямился съ задорной кичливостью, засунулъ руку за поясъ, чтобы убѣдиться, не исчелъ ли ножъ, но, вдругъ остановился, разочарованный насмѣшливо – благодарнымъ видомъ Фебрера.
– Смѣйтесь, донъ Хаиме, смѣйтесь надо мной, но я кое – чѣмъ могу вамъ услужить… Видите, какъ я стараюсь предохранить васъ отъ опасности. Нужно быть насторожѣ. Кузнецъ со злымъ умысломъ придумалъ это пѣніе.
И онъ осмотрѣлся кругомъ, какъ полководецъ, подготовляющійся къ продолжительной осадѣ. Его взглядъ упалъ на ружье, висѣвшее на стѣнѣ, между раковинъ. Очень хорошо! Нужно зарядить пулями оба ствола, а сверху насыпать по доброй горсти мелкой или крупной дроби. Это никогда не бываетъ лишнимъ. Такъ дѣлалъ его знаменитый дѣдушка. Затѣмъ онъ сморщилъ переносицу, увидавъ на столѣ револьверъ. Очень плохо! Легкое оружіе постоянно слѣдуетъ имѣть при себѣ. Онъ спитъ съ ножемъ на животѣ. Что если неожиданно войдутъ и не будетъ времени схватить оружія?.. Вниманіе мальчика привлекла башня, нѣкогда свидѣтельница казней и битвъ пиратовъ, каменная громада трагическаго прошлаго, замаскированнаго блестящей известью стѣнъ.
Онъ дошелъ до двери съ нѣкоторой предосторожностью, какъ будто врагъ караулилъ внизу лѣстницы, и, спрятавшись тѣломъ за стѣной, выставилъ впередъ лишь глазъ и часть лба. Съ неудовольствіемъ покачалъ онъ головой. Если ночью высунуться, даже съ предосторожностями, – спрятавшійся внизу врагъ можетъ замѣтить и съ большимъ удобствомъ прицѣлиться, облокотившись на вѣтку или камень, не рискуя промахнуться. Еще хуже податься впередъ тѣломъ, намѣреваясь сойти внизъ. Какъ бы ни была темна ночь, врагъ можетъ избрать точку для наблюденія, какое-нибудь пятно листвы, что-нибудь вырисовывающееся въ темнотѣ около лѣстницы. Черная фигура спускающагося человѣка двигается и моментально закрываетъ намѣченный предметъ. Бацъ! Безъ промаха! Это онъ слышалъ отъ солидныхъ людей, просиживающихъ цѣлые мѣсяцы за холмомъ или стволомъ, съ собачкой около щеки, устремивъ взглядъ на конецъ дула, съ захода солнца до утренней зари, подкарауливая бывшаго пріятеля.
Нѣтъ, Капельянету не нравилась эта дверь и открытая лѣстница. Нужно поискать другого выхэда. Онъ перевелъ глаза на окно, открылъ его и высунулся.
Съ ловкостью обезьяны, радуясь своему открытію, онъ вскочилъ на подоконникъ и исчезъ, руками и ногами нащупывая неровности дикаго камня, глубокія впадины, – ступеньки, образовавшіяся отъ выпавшихъ камней. Фебреръ тотчасъ же выглянулъ въ окно: юноша поднялъ у подножія башни свалившуюся съ головы шляпу и махалъ ею съ торжествующимъ видомъ. Потомъ обѣжалъ вокругъ башни, и немного спустя шаги его зазвучали шумной рысью по деревяннымъ ступенькамъ около двери.
– Что можетъ быть легче! – воскликнулъ онъ, входя въ комнату, покраснѣвъ, взволнованный своимъ открытіемъ. – Настоящая лѣстница для господъ!..
И, понимая значеніе открытія, онъ принялъ важный и таинственный видъ. Останется между ними: никому ни слова. Драгоцѣнный выходъ: необходимо сохранять секретъ.
Капельянетъ завидовалъ дону Хаиме. Нѣтъ у него врага, которыя явился бы аукать ему къ башнѣ ночью!.. Пока Кузнецъ аукалъ бы спрятавшись, устремивъ взглядъ на лѣстницу, онъ спустился бы черезъ окно, молча сдѣлалъ бы обходъ и сталъ охотиться за охотникомъ. Какой ударъ!.. Онъ улыбался съ дикимъ наслажденіемъ: въ его темно – красныхъ губахъ какъ бы воскресла и трепетала жестокость славныхъ предковъ, считавшихъ самымъ благороднымъ занятіемъ охоту за человѣкомъ,
Фебреръ словно заразился радостью юноши. Попробовать развѣ спуститься черезъ окно!.. Онъ спустилъ ноги съ подоконника и медленно, изгибаясь подъ тяжестью собственнаго тѣла, началъ нащупывать шероховатости стѣны ступнями ногъ и попадать въ дыры, игравшія роль ступенекъ. Понемногу онъ двигался внизъ, сбросивъ ногами нѣсколько отставшихъ камней и, наконецъ, со вздохомъ удовлетворенія всталъ на землю. Очень хорошо! Спускъ легкій: послѣ нѣсколькихъ опытовъ онъ будетъ спускаться съ ловкостью Капельянета. Мальчикъ, быстро послѣдовавшій за нимъ, соскочилъ почти ему на голову, улыбался, какъ учитель, довольный своимъ урокомъ и повторилъ свои совѣты. Пусть донъ Хаиме ихъ не забываетъ! Какъ только ему аукнутъ, онъ долженъ немедленно выскочить черезъ окно и напасть на противника съ тылу.
Когда въ полдень Фебреръ остался одинъ, онъ почувствовалъ себя во власти боевого задора, жажды нападенья и долго смотрѣлъ на то мѣсто стѣны, гдѣ висѣло ружье.
У подножія мыса, на берегу, куда вытаскивалъ свою барку дядя Вентолера, раздался его голосъ, пѣвшій обѣдню.
Фебреръ выглянулъ за дверь и сложилъ руки у рта, ввидѣ трубки, чтобы крикнуть ему.
Морякъ съ помощью какого-то мальчика спускалъ лодку въ воду. Свернутый парусъ трепеталъ наверху мачты. Хаиме не принялъ приглашенія: очень благодаренъ, дядя Вентолера! Дядя Вентолера настаивалъ своимъ голоскомъ, звучавшимъ въ воздухѣ, какъ далекій крикъ ребенка. Вечеръ хорошъ: перемѣнился вѣтеръ. Около Ведрá у нихъ будетъ богатый уловъ. Фебреръ пожалъ плечами. Нѣтъ, нѣтъ, очень благодаренъ, онъ занятъ.
Еіва кончились переговоры, какъ вторично явился въ башню Капельянетъ, неся ужинъ. Мальчикъ казался встревоженнымъ и печальнымъ. Его отецъ, разсержениый вчерашней сценой, кзбралъ его своей жертвой, срывалъ на немъ свою досаду. Какая несправедливость, донъ Хаиме. Онъ пересталъ кричать, расхаживая по кухнѣ. Женщины, съ заплаканными глазами и робкимъ видомъ, избѣгали его взгляда. Все случилось изъ-за мягкости его характера, изъ-за его доброты, но онъ немедленно поправитъ дѣло. Сватовство прерывается: онъ больше не желаетъ ни кортехо, ни гостей. А что касается Капельянета!.. Этотъ дурной сынъ, непослушный и мятежный – виною всему.
Пепъ ясно не гредставлялъ себѣ, какимъ образомъ присутствіе его сына могло вызвать вчерашній скандалъ, но онъ вспомнилъ его упорное нежеланіе сдѣлаться священникомъ, его бѣгство изъ семинаріи, и воспоминаніе объ этихъ непріятностяхъ снова пробуждало его гнѣвъ и сосредоточило его на мальчикѣ. Конецъ всякимъ нѣжностямъ. Въ будущій понедѣльникъ онъ отвезетъ его въ семинарію. Если тотъ вздумаетъ противиться и убѣжитъ вторично, то пусть лучше поступаетъ юнгой на какое-нибудь судно и забудетъ про родителей: вернись онъ въ хуторъ, Пепъ обломаетъ ему ноги двернымъ болтомъ. И для практики руки, а также чтобы дать наглядное представленіе о будущемъ гнѣвѣ, онъ наградилъ его нѣсколькими пощечинами и пинками и излилъ такимъ путемъ накопленное недовольство, по поводу бѣгства сына изъ Ибисы.
Робкій и терпѣливый, по обыкновенію, Капельянетъ убѣжалъ въ уголъ подъ защиту верхнихъ и нижнихъ юбокъ, которыя плачущая мать противопоставила неистовству Пепа. Но очутившись теперь въ башнѣ и вспомнивъ обиду, онъ скрежеталъ зубами, закатывалъ глаза. тЩеки его потемнѣли, кулаки сжимались.
Какая несправедлквость! Такъ бьютъ мужчинъ безъ всякаго мотива, лишь ради того, чтобы сорвать на комъ-нибудь дурное настроеніе!.. Того, кто носитъ ножъ за поясомъ, и не боится никого на островѣ! Все позволительно, потому что отецъ!.. Охъ! Эта власть отца и сыновье уваженіе въ такія минутьь Капельянету казались выдумками трусовъ, изобрѣтенными съ единственной цѣлью угнетать и унижать храбрецовъ. И хуже побоевъ, унизительныхъ для его достоинства, перспектива заключенія въ семинарію: черная сутана, похожая на женскія юбки, обритые волосы – навѣки погибли локоны, гордо торчащіе подъ полями шляпы! – тонзура, которая вызоветъ смѣхъ у атлотъ или внушитъ имъ холодное уваженіе. Прощайте балы и кортехо! прощай ножъ!..
Скоро растанется онъ съ дономъ Хаиме. Меньше чѣмъ черезъ недѣлю осуществится поѣздка въ Ибису. Другіе будутъ приносить ему обѣдъ въ башню… По лицу Фебрера скользнулъ лучъ надежды. Можетъ быть, Маргалида, какъ въ прежніе времена! Но Капельянетъ, не смотря на все свое уныніе, усмѣхнулся. О, нѣтъ, Маргалида не будетъ приносить. Кто угодно, но не она. Согласится развѣ синьо Пепъ. Когда бѣдная мать въ защиту своего атлота заикнулась было, что мальчикъ необходимъ въ домѣ для услугъ сеньору. Пепъ разразился новыми воплями. Онъ самъ возьмется приносить ежедневно въ башню обѣдъ дону Хаиме или же его жена, a то можно найти и атлоту въ служанки сеньору, разъ тотъ рѣшилъ жить около нихъ.
Капельянетъ большаго не сказалъ, но Фебреръ представлялъ себѣ, какія выраженія отпускалъ добрый крестьянинъ по его адресу, забывъ въ порывѣ гнѣва свое прежнее уваженіе, взбѣшенный смутой, которую внесло въ семью его присутствіе.
Мальчикъ пошелъ обратно на хуторъ со своей корзиной, бормоча сквозь зубы угрозы отомстить, давая клятвы не ѣхать въ семинарію, – хотя онъ не зналъ хорошенько, какъ это выполнить. Его протестъ принималъ характеръ рыцарской защиты. Оставить своего дона Хаиме въ минуту опасности!.. Похоронить себя въ этомъ домѣ скорби, среди сеньоровъ въ черныхъ юбкахъ, сеньоровъ, говорившихъ на удивительномъ языкѣ, – тогда какъ на лонѣ деревенской природы, при свѣтѣ солнца или въ таинственномъ ночномъ мракѣ готовится смертный поединокъ!.. Такія необычайныя событія, а онъ не увидитъ ихъ!..
Оставшись одинъ, Фебреръ снялъ со стѣны ружье и долго у двери разсѣянно разглядывалъ его. Его мысли были далеко, гораздо дальше конца ствола, направленнаго на гору… Охъ! этотъ верро! Несносный храбрецъ!.. Съ той мииуты, какъ онъ увидѣлъ его, что-то поднялось въ его душѣ, какъ бы повинуясь стихійному порыву антипатіи. На всемъ островѣ нѣтъ для него человѣка противнѣе этсго зловѣщаго призрака.
Леденящее прикосновеніе стали оружія къ ладонямъ рукъ вернуло его къ дѣйствительности, Онъ рѣшилъ пойти поохотиться на горѣ. Но какая охота!.. Онъ вынулъ патроны изъ обоихъ дулъ, патроны, начиненные мелкой дробью для стаи птицъ, перелетавшихъ черезъ островъ по пути изъ Африки. Отыскалъ въ сумкѣ другіе патроны и зарядилъ двойной стволъ; остальные спряталъ въ карманы. Патроны были съ пулей. Крупная охота!..
Онъ повѣсилъ ружье на плечо и сошелъ съ лѣстницы башни, насвистывая, вызывающей походкой, какъ будто его рѣшеніе исполнило его радости.
Когда онъ проходилъ около Кана Майорки собака встрѣтила его радостнымъ лаемъ. Никто, не показался въ дверяхъ, какъ случалось раньше. Несомнѣнно, его замѣтили изъ кухни, но не пошевелились. Песъ, прыгая, бѣжалъ за нимъ довольно долго, но увидѣвъ, что онъ направился къ горѣ, повернулъ назадъ.
Фебреръ быстрой походкой шелъ между стѣнъ дикаго камня, окаймлявшихъ отвѣсныя гряды, по тропинкамъ, вымощеннымъ синимъ булыжникомъ, во время дождя превращавшимся въ русло потоковъ. Скрылась изъ его глазъ поднятая, изрѣзанная плугомъ почва: вся земля покрыта была дикой колючей растительностью. Плодовыя деревья, высокія миндальныя и низкорослыя фиговыя съ широкими верхушками уступили мѣсто соснамъ и елямъ, погнутымъ береговыми вѣтрами. На минуту остановившись и оглянувшись назадъ, Фебреръ увидалъ у своихъ ногъ Канъ Майорки – бѣлыя игральныя кости, выскочившія изъ «стакана» – скалы около моря. На вершинѣ ея выглядывала, какъ сыщикъ, башня Пирата. Онъ быстро подымался вверхъ, почти полнымъ бѣгомъ, какъ будто боясь, что слишкомъ поздно явится въ условленное мѣсто, котораго онъ точно не зналъ. Потомъ онъ замедлилъ шагъ. Два лѣсныхъ голубя показались изъ-за кустовъ, шумя раскрывающимся вѣеромъ перьевъ. Но охотникъ, казалось, не видѣлъ ихъ. Человѣческія фугуры, черныя, спрятавшіяся въ кустахъ, заставили его поднять правую руку къ прикладу ружья, чтобы снять его съ плечъ. Это были угольщики, складывавшіе дрова. Они пристально посмотрѣли на проходившаго мимо Фебрера, и снъ какъ бы замѣтилъ въ ихъ глазахъ что-то необычайное, – изумленіе, смѣшанное съ любопытствомъ.
– Добрый вечеръ!
Черные люди едва отвѣтили ему, но долго провожали его глазами, горѣвшими, какъ кристаллы воды на покрытыхъ сажей лицахъ. Несомнѣнно, отшельники горы были освѣдомлены о происшедшемъ наканунѣ въ Канѣ Майорки и удивлялись, что сеньоръ башни идетъ одинъ, какъ бы кидая вызовъ врагамъ и считая себя неуязвимымъ.
Больше никого онъ по дорсгѣ не встрѣтилъ. Вдругъ, среди шороховъ сухого лѣса, ласкаемаго вѣтромъ, до его слуха донесся отдаленный стукъ желѣза. Между вѣтвей подымалась легкая колонна дыму. Кузница Верро!
Ружье его нѣсколько сдвинулось съ плеча, какъ будто само хотѣло сойти. Хаиме вступилъ въ просѣку, разступавшуюся широкой площадкой передъ кузницей. Это былъ маленькій домишко въ одинъ этажъ, изъ необожженнаго кирпича, почернѣвшій отъ дыму, съ горбатой крышей, въ нѣсколькихъ мѣстахъ раздувшейся шаромъ, какъ бы готовой лопнуть. Подъ крышкой сверкалъ огненный глазъ горна, а около кего стоялъ Кузнецъ передъ наковальней и билъ молотомъ по полосѣ краснаго желѣза, имѣвшей видъ ствола карабина.
Фебреръ остался доволенъ своимъ театральнымъ выступленіемъ на площадку. Верро поднялъ глаза, заслышавъ шумъ шаговъ въ промежутокъ между двумя ударами, и остановился, занеся молотъ кверху, узнавъ сеньора башни. Но его холодные глаза не были способны отражать какія-либо впечатлѣнія.
Хаиме подошелъ къ кузницѣ, устремивъ пристальный взглядъ на Кузнеца, вызывающій взглядъ, котораго онъ, казалось, не понялъ: ни слова, ни привѣтствія! Сеньоръ пошелъ дальше, но, миновавъ площадку, остановился около одного изъ деревьевъ опушки и кончилъ тѣмъ, что сѣлъ на его корняхъ, выставившихся изъ земли, и спряталъ ружье между ногъ.
Хвастливый порывъ мужскаго тщеславія овладѣлъ душою Фебрера. Онъ былъ доволенъ своей вызывающей смѣлостью. Этотъ убійца можетъ воочію увидѣть, что онъ явился къ нему на безлюдную гору, къ его собственнному жилищу; можетъ наглядно убѣдиться, что онъ не испытываетъ ни малѣйшаго страха.
И, чтобы лучше доказать свое спокойствіе, онъ вынулъ изъ-за пояса кисетъ съ табакомъ и принялся свертывать сигару.
Молотъ снова застучалъ по металлу. Хаиме съ своего мѣста видѣлъ, какъ Кузнецъ повернулся къ нему спиной, съ безпечнымъ равнодушіемъ, словно игнорировалъ его присутствіе и былъ занятъ только своей работой. Его спокойствіе нѣсколько смутило Фебрера. О, Господи! Развѣ онъ не угадалъ его намѣреній? Его привело въ отчаяніе хладнокровіе Кузнеца, но въ тоже время его смутно обрадовало то обстоятельство, что повернувшись къ мему спиной, верро считалъ сеньора башни не способнымъ воспользоваться настоящимъ положеніемъ и всадить предательскую пулю.
Молотъ пересталъ стучать. Взглянувъ опять по направленію горна, Фебреръ уже не увидалъ Кузнеца. Исчезновеніе послѣдняго заставило его схватить ружье и водить рукой по замку. Несомнѣнно, верро пошелъ за оружіемъ: эта нѣмая провокація у его собственнаго дома вывела его въ концѣ концовъ изъ себя. Можетъ быть, онъ хочетъ выстрѣлить черезъ одно изъ крошечныхъ оконцевъ, пропускавшихъ свѣтъ въ темную хижину. Слѣдовало предохранить себя отъ слѣжки бывшаго арестанта: Фебреръ всталъ на ноги и спрятался за стволомъ дерева, выстававъ лишь одинъ глазъ.
Кто-то зашевелился за дверью хибарки: что-то черное нерѣшительно показалось на полу. Это выходитъ врагъ: внимательнѣй!.. Онъ нацѣлилъ ружье, приготовившись выстрѣлить, какъ только покажется кончикъ непріятельскаго оружія, но вдругъ остановился въ смущеніи: онъ увидалъ черную юбку, голыя ноги въ старыхъ альпаргатахъ, жалкій, кривой, костлявый бюстъ, бронзовую сморщенную голову съ однимъ глазомъ, рѣдкіе сѣрые волоса, а среди ихъ прядей лоснившуюся плѣшь.
Фебреръ узналъ старуху. Это тетка кузнеца, одноглазая, о которой ему разсказывалъ Капельянетъ, – единственный товарищъ дикаго одиночества верро. Женщина стала подъ навѣсомъ, подбоченясь обѣими руками, выставивъ впередъ тощій животъ, закутаиный юбками, и уставила свой едицственный глазъ, горѣвшій гнѣвомъ, на пришельца, явившагося вызвать порядочнаго челсвѣка среди работы. Хаиме удивился дикому задору женщины, которая, пользуясь привиллегіей своего пола, ведетъ себя отважнѣе мужчины. Сквозь зубы она произносила угрозы и ругательства, – сеньоръ ихъ не могъ разслышать – взбѣшенная наглымъ покушеніемъ на ея племянника, любимаго дѣтеныша, кому, безплодная, она отдала всю пламенную любовь неудачницы – матери.
Хаиме сразу понялъ неблаговидность своего поступка. Такой человѣкъ, какъ онъ, явился вызвать, противника, среди бѣлаго дня, въ его собственномъ домѣ! Старуха права: она можетъ ругать его. Убійца – не Кузнецъ: убійца – онъ, сеньоръ башни, потомокъ знаменитыхъ мужей, гордый своимъ родомъ.
Стыдъ парализовалъ его, внушилъ ему робость. Онъ не зналъ, какъ уйти, какъ скрыться. Въ концѣ концовъ, онъ вскинулъ ружье на плечо и, поднявъ лицо кверху, какъ будто преслѣдовалъ птицу, прыгавшую съ вѣтки на вѣтку, зашагалъ среди деревьевъ и кустовъ, избѣгая показываться передъ кузницей.
Теперь онъ шелъ по откосу къ долинѣ, прочь отъ горы, куда его завлекла жажда крови. Ему стыдно было своихъ недавнихъ побужденій. Омъ опять встрѣтилъ черныхъ людей, выдѣлывавшихъ уголь.
– Добрый вечеръ!
Они отвѣтили на его привѣтъ, но въ ихъ глазахъ, блѣстѣвшихъ, на закопченномъ сажей лицѣ, Фебреръ какъ бы прочелъ враждебную насмѣшку, холодное удивленіе – словно онъ человѣкъ другой касты, словно онъ совершилъ какой-то неслыханный поступокъ, навсегда изгонявшій его изъ человѣческаго общества на островѣ.
Сосны и можжевельникъ остались сзади, на склонѣ горы. Онъ шелъ теперь среди полосъ вспаханной почвы. На нѣкоторыхъ поляхъ работали крестьяне. На одномъ холмѣ дѣвушки собирали травы, пригнувшись къ землѣ. На одной дорогѣ онъ встрѣтилъ трехъ стариковъ, медленно шагавшихъ рядомъ со своими ослами.
Робко, какъ человѣкъ раскаявшійся въ дурномъ поступкѣ, Фебреръ привѣтствовалъ всѣхъ ласковымъ тономъ.
– Добрый вечеръ!
Работники на полѣ отвѣтпли ему глухимъ рычаніемъ; дѣвушки отвернули лицо съ непріязненнымъ видомъ, чтобы не видать его; три старика отвѣтили на привѣтствіе печально, разглядывая его своими пытливыми глазками, какъ будто видѣли въ немъ что-то необычайное.
Подъ фиговой пальмой – чернымъ зонтомъ раскидистой листвы группа крестьянъ слушала кого-то, стоявшаго посрединѣ. При приближеніи Фебрера группа заволновалась. Одинъ кресіьянинъ вскочилъ въ ярости, другіе старались остановить его, схвативъ за руки. Хаиме узналъ его по бѣлой перевязкѣ подъ шляпой. Это былъ Пѣвецъ. Сильные парни безъ труда сдерживали одной рукой больного юношу. Послѣдній, не будучи въ состояніи двигаться, срывалъ свою злобу, вытянувъ кулакъ по направленію къ дорогѣ, а изъ его устъ градомъ сыпались угрозы и проклятія. Несомнѣнно, онъ передъ тѣмъ разскаэывалъ своимъ друзьямъ о случившемся наканунѣ при появленіи Фебрера. Хаиме въ визгливыхъ крикахъ Пѣвца угадывалъ угрозы: тѣ самыя, что юноша произносилъ въ Канѣ Майорки. Онъ клялся убить его, обѣщалъ ночью подойти къ башнѣ Пирата, поджечь ее и въ клочья разорвать ея хозяина.
Вотъ какъ! Хаиме презрительно пожалъ плечами и пошелъ дальше, но печальный, разстроенный атмосферой непріязни и враждебности, все болѣе и болѣе для него чувствительной. Что онъ надѣлалъ? До чего дошелъ? Побить человѣка на островѣ! Онъ, чужеземецъ!.. и притомъ, майоркинецъ!..
Въ его скорби ему показалось, будто весь островъ, всѣ неодушевленные предметы соединились съ людьми въ общемъ протестѣ, дышащемъ смертью. Когда онъ проходилъ мимо, хутора казались необитаемыми, ихъ жильцы прятались, чтобы не кланяться ему; псы выбѣгали на дорогу и яростно лаяли, какъ будто видѣли его въ первый разъ.
Горы казались болѣе суровыми и хмурыми со своими сѣдыми вершинами, рощи – болѣе мрачными, болѣе черными, деревья въ долинахъ – болѣе голыми, болѣе тонкими. Камни на дорогѣ катились подъ его ногами, какъ будто убѣгали отъ соприкосновенія съ нимъ; небо что-то имѣло противъ него; даже воздухъ острова вотъ – вотъ начнетъ удаляться отъ его рта. Въ своемъ отчаяніи Фебреръ видѣлъ себя одинокимъ. Всѣ ополчились на него: остается только Пепъ со своей семьей, но и тѣ, въ концѣ концовъ, будутъ отдаляться отъ него, повинуясь необходимости жить въ добромъ мирѣ съ сосѣдями.
Чужеземецъ не пытался возстать противъ своей судьбы. Онъ чувствовалъ раскаяніе, стыдъ за проявленный имъ вчерашнимъ вечеромъ задоръ и за сегодняшнюю экскурсію на гору. Для него не было мѣста на острозѣ. Онъ чужеземецъ, иностранецъ, смутившій своимъ присутствіемъ традиціонную жизнь этихъ людей. Пепъ принялъ его съ почтительностью стараго раба, a онъ, въ отплату за гостепріимство, внесъ смуту въ его домъ и мирный семейный очагъ. Крестьяне встрѣтили его съ холодной, но спокойной и неизмѣнной вѣжливостью, какъ важнаго сеньора – чужеземца, а онъ въ отвѣтъ за почетъ побилъ самаго несчастнаго изъ нихъ, къ кому съ отеческой благосклонностью относились за его слабость всѣ обитатели округа. Превосходно, старшій въ роду Фебреровъ!
Вотъ уже давно онъ ходитъ, какъ помѣшанный и дѣлаетъ однѣ глупости. И изъ-за чего все это?.. Изъ-за нелѣпой любви къ дѣвочкѣ, которая годится въ дочери, изъ-за какого-то старческаго каприза: несмотря на свою сравнительную молодость, онъ считалъ себя старикомъ, несчастнымъ и жалкимъ, передъ Маргалидой и крестьянами – атлотами, увивавшимися вокругъ красавицы. Увы, среда! Проклятая среда!
Во времена благополучія, когда онъ обиталъ въ пальмскомъ дворцѣ, будь Маргалида служанкой у его матери, несомнѣнно, онъ почувствовалъ бы къ ней влеченіе, влеченіе, внушаемое свѣжею молодостью, но отнюдь не любовь. Другія женщины тогда владѣли имъ, прельщая своей изысканностью и утонченностью. Но здѣсь, въ глуши, повинуясь могущественнѣйшему изъ инстинктовъ, раздраженному лишеніемъ, видя Маргалиду среди смуглыхъ и грубыхъ красавицъ, ея подругъ, прекрасную, какъ бѣлая богиня – предметъ религіознаго почитанія у темнокожихъ народовъ, – онъ испытывалъ безумство желанія, и всѣ его поступки были нелѣпы, словно онъ разъ навсегда потерялъ разумъ.
Ему слѣдуетъ убѣжать: на островѣ не остается ему мѣста. Можетъ быть, пессимистическое настроеніе обманывало его на счетъ цѣнности чувства къ Маргалидѣ. Можетъ быть, это не желаніе, а любовь, первая истинная любовь въ его жизни: онъ почти былъ въ этомъ увѣренъ. Тѣмъ не менѣе онъ долженъ забыть и бѣжать, бѣжать какъ можно скорѣе.
Зачѣмъ оставаться въ этой странѣ? Какая надежда удерживаетъ его?.. Маргалида, изумленная его любовью и какъ бы подавленная неожиданностью, избѣгала его, молча скрывалась, умѣла только плакать, а слезы вовсе не отвѣтъ. Ея отецъ, сохранивъ долю старинной почтительности, молча терпѣлъ капризъ важнаго сеньора, но съ минуты на минуту могъ разразиться негодованіемъ противъ человѣка, внесшаго смуту въ его жизнь. Островъ, гостепріимно принявшій его, теперь какъ бы возставалъ противъ иностранца, явившагося издалека потревожить его патріархальное одиночество, его замкнутую жизнь, гордыя чувства, оторваннаго отъ остального міра народа, – возставалъ съ той же яростью, какъ нѣкогда противъ норманновъ, арабовъ или берберійцевъ, высаживавшихся на его берегахъ.
Сопротивленіе немыслимо: нужно бѣжать. Его глаза съ любовью смотрѣли на громадный поясъ моря, лежавшій между двумя холмами, какъ синяя занавѣсь, закрывающая широкую разсѣлину земли. Этотъ клочекъ моря – спасительный путь, надежда, невѣдомое, открывающее намъ объятіе тайны въ тяжелыя минуты существованія. Можетъ быть, онъ вернется на Майорку и будетъ вести жизнь уважаемаго нищаго, около друзей, которые еще помнятъ о немъ. Можетъ быть, онъ поѣдетъ на полуостровъ и въ Мадридѣ будетъ искать себѣ занятіе, можетъ быть, переправится въ Америку. Все лучше, чѣмъ оставаться здѣсь. Онъ не боится; его не устрашаютъ враждебное отношеніе острова и его обитатели: онъ испытываетъ лишь угрызеніе совѣсти; ему стыдно за вызванную имъ смуту. Инстинктивно его ноги направились къ морю, предмету его любви и надежды. Онъ обошелъ Канъ Майорки и, придя на берегъ, зашагалъ по береговой полосѣ, гдѣ трепетали въ послѣднихъ судорогахъ волны, какъ тончайшій кристалъ среди мелкихъ булыжниковъ, смѣшанныхъ съ кусками обожженной глины.
Очутившись у подножія мыса башни, онъ сталъ карабкаться по скаламъ, подвигаясь къ утесу, подточенному волнами, почти отдѣлившемуся отъ берега. Тамъ онъ сидѣль, размышляя въ бурную ночь, въ ту самую ночь, когда соискателемъ явился къ Маргалидѣ.
Вечеръ былъ ясный, море имѣло яркій цвѣтъ, необычайный, глубоко – прозрачный. Песчаное дно бѣлѣло молочными пятнами; подводные рифы и ихъ темная растительность, казалось, полны были трепета таинственной жизни. Бѣлыя облака, плававшія по горизонту, проходя мимо солнца отбрасывали на море широкія полосы тѣни. Клочекъ синяго пространства оставалея темно – матовымъ, а дальше, за движущимся плащемъ свѣтлыя воды какъ бы кипѣли въ золотыхъ брызгахъ. По временамъ скрытое завѣсами свѣтило отбрасывало изъ-за ихъ бахромы свѣтлый рукавъ, вспыхивающіе лучи фонаря, широкій треугольникъ бѣловатаго сіянія, какъ на голландскомъ пейзажѣ.
Видъ моря ничѣмъ теперь не напоминалъ Фебреру о той бурной ночи, и однако, по ассоціаціи, – какія порождаются въ нашей памяти забытыми идеями, когда мы посѣщаемъ старыя мѣста, – Фебреру начали приходить прежнія мысли. Только теперь онѣ не развивались дальше. Какъ бы потерпѣвъ пораженіе, онѣ развертывались въ обратномъ порядкѣ.
Онъ горько смѣялся надъ оптимизмомъ, посѣтившемъ его тогда, надъ увѣренностью, съ которой оыъ отвергъ всѣ свои соображенія о прошломъ. Мертвые повелѣваютъ: ихъ власть, ихъ могущество неоспоримы. Какъ могъ онъ, въ порывѣ любовнаго восторга, презрѣть эту великую, неутѣшительную истину? Ясно дали ему почувствовать всю уничтожающую тяжесть своего могущества мрачные тираны нашей жизни. Почему въ этомъ уголкѣ земли, въ его послѣднемъ убѣжищѣ смотрятъ на него, какъ на чужеземца? что сдѣлалъ онъ для этого?.. Безчисленныя поколѣнія людей, чей прахъ, чья душа смѣшались съ землей родного острова, оставили въ наслѣдство нынѣ живущимъ ненависть къ иностранцу, страхъ и непріязнь къ чужеземцу, и съ нимъ ведутъ они войну. Кто прибывалъ изъ другихъ странъ, того встрѣчали съ непріязненной отчужденностью по приказу уже несуществующихъ.
Когда, презрѣвъ старинные предразсудки, онъ пытался подойти къ женщинѣ, женщина таинственно отступала, испуганная его приближеніемъ. А отецъ, во имя своего рабскаго уваженія, противился неслыханному поступку. Его попытка – попытка безумца – союзъ пѣтуха и чайки, о которомъ мечталъ странный монахъ, вызывавшій смѣхъ у крестьянъ. Того захотѣли люди, образовавъ нѣкогда общество и раздѣливъ его на классы. Безполезно подымать бунтъ противъ установленнаго. Жизнь человѣка коротка и не хватитъ силъ биться съ сотнями тысячъ жизней, ранѣе существовашіихъ и невидимо караулящихъ, подавляющихъ ее массой матеріальныхъ созданій – памятью ихъ прохожденія по землѣ, и уничтожающихъ ее своими мыслями; мысли эти наполняють окружающую атмосферу и предопредѣлены для всѣхъ, кто родится безсильный изобрѣсть что-либо новое.
Мертвые повелѣваютъ, и безполезно живымъ отказываться отъ повиновенія. Всѣ мятежныя попытки выйти изъ рабства, порвать вѣковую цѣпь – ложь. Фебреръ вспомнилъ о священномъ колесѣ индійцевъ, буддійскомъ символѣ, которое онъ видѣлъ въ Парижѣ на восточной религіозной церемоніи въ одномъ музѣе. Колесо – символъ нашей жизни, мы воображаемъ, будто идемъ впередъ, потому что мы двигаемся. Мы воображаетъ, будто прогрессируемъ, потому что направляемся все дальше и дальше. Но когда колесо совершитъ полный оборотъ, мы оказываемся на старомъ мѣстѣ. Жизнь человѣчества, исторія, все – безконечное «возвращеніе вещей». Народы рождаются, растутъ, прогрессируютъ, хижины превращаются въ замокъ, а затѣмъ въ фабрику. Образуются громадные города съ милліонами жителей, затѣмъ наступаетъ катастрофа, войны за хлѣбъ, котораго не достаетъ многимъ и многимъ, протесты ограбленныхъ, великія убійства, города пустѣютъ, становятся развалинами. Трава обступаетъ величественные памятники. Метрополіи мало – по – малу проваливаются въ землю и вѣками покоятся подъ холмами. Дикая роща покрываетъ столицу далекихъ временъ. Проходитъ дикій охотникъ тамъ, гдѣ нѣкогда встрѣчали побѣдителей – полководцевъ съ почестями полубоговъ. Пасутся овцы и насвистываетъ пастухъ въ свирѣль надъ руинами, гдѣ нѣкогда были трибуны мертвыхъ законовъ. Снова собираются люди въ группы, и выростаютъ хижина, деревня, замокъ, фабрика, громадный городъ и, повторяется тоже самое, всегда тоже самое – разница лишь въ сотняхъ вѣковъ; и также повторяются люди съ одинаковыми жестами, идеями и предразсудками на пространствѣ годовъ. Колесо! Вѣчное возвращеніе вещей! И всѣ отпрыски человѣческаго стада мѣняютъ хлѣва, но отнюдь не пастуховъ. А пастухи постоянно одни и тѣ же, мертвые, первые, кто думалъ, чья первобытная мысль, словно снѣжная глыба, катится и катится по склонамъ, растетъ и, клейкая, захватываетъ все встрѣчающееся на пути!..
Люди, гордые своимъ матеріальнымъ прогрессомъ, механическими игрушкаии, изобрѣтенными ради ихъ благополучія, воображаютъ себя свободными, высоко стоящими надъ прошлымъ, эмансипировавшимися отъ первоначальнаго рабства. А все, что они говорятъ, было сказано другими словами сотни вѣковъ тому назадъ. Ихъ страсти – тѣ же самыя. Ихъ мысли, признаваемыя оригинальными, – отблески и отраженія старинныхъ мыслей. И всѣ поступки, которые они считаютъ хорошими или дурными, почитаются таковыми, ибо такъ опредѣлили мертвые. Мертвые – тираны, кого долженъ былъ бы человѣкъ снова убить, если бъ желалъ настоящей свободы!.. Кому удастся осуществить этотъ великій освободительный подвигъ? Явится ли паладинъ, достаточно могучій, способный убить чудовище, тяготѣющее надъ человѣчествомъ, громадное, подавляющее, какъ сказочные драконы, хранящіе подъ своими тѣлами безиолезныя сокровища?..
Долго и неподвижно сидѣлъ Фебреръ на скалѣ, облокотившись на колѣни, опершись подбородкомъ на руки, погруженный въ свои мысли. И глаза его были какъ бы загипнотизированы тихими всплесками трепещущихъ водъ.
Когда онъ дошелъ до этихъ размышленій, начали спускаться сумерки… Пусть исполнится его судьба! Онъ можетъ жить лишь на высотѣ, хотя бы и смиреннымъ нищимъ. Всѣ пути къ спуску кругомъ закрыты. Прощай, счастье, котораго искалъ онъ въ возвратѣ къ естественной первобытной жизни! Разъ мертвые не желаютъ, чтобы онъ былъ человѣкомъ, онъ будетъ паразитомъ.
Блуждая по горизонту, его глаза остановились на бѣлыхъ парахъ, подымавшихея надъ гранью моря. Когда онъ былъ маленькимъ и мадò Антонія ходила съ нимъ гулять по сольерскому берегу, они часто, забавляясь полетомъ воображенія находили сходство съ разными тѣлами у облаковъ, соединявшихся или расходившихся въ безконечной игрѣ формъ, – видѣли въ нихъ, то черное чудовище съ огненной пастью, то дѣву, осіянную небеснымъ блескомъ. Груда облаковъ, густыхъ и блестящихъ, какъ бѣлое руно, привлекла его вниманіе. Эта свѣтозарная бѣлизна принадлежала гладкимъ костямъ череповъ. Клубы темнаго пара двигались въ этомъ туманномъ облакѣ. Воображеніе видѣло въ нихъ два черныхъ страшныхъ отверстія, зловѣщій треугольникъ, словно провалившійся носъ на лицѣ мертвеца, а ниже, громадную щель, похожую на нѣмую улыбку рта безъ губъ и безъ зубовъ.
Это Смерть, великая сеньора, императрица міра явилась передъ нимъ въ своемъ бѣло – матовомъ великолѣпіи при дневномъ свѣтѣ, бросая вызовъ солнечному блеску, небесной лазури, свѣтло – зеленымъ морскимъ водамъ. Отблескъ умирающаго свѣтила зажигалъ искрой злобной жизни костистое лицо, блѣдное, какъ жертвенная облатка, черныя, зловѣщія впадины его, ужасатощую улыбку… Да, это Она! Разсѣянныя на краю моря облака – это шарики и складки одѣянія, скрывавшаго ея громадный скелетъ. А тѣ облака, что плавали вверху, – широкій рукавъ, откуда вырывались тонкіе и капризные пары, образуя костлявую руку съ высохшимъ и кривымъ указательнымъ пальцемъ, словно когтемъ хищника, И палецъ прказывалъ далеко, далеко, говоря о таинственной судьбѣ.
Облака задвигались: видѣніе быстро исчезло. Стерлись его ужасные контуры, обозначились новыя капризныя формы. Но хотя призракъ и пропалъ, галлюцинація Фебрера не кончилась.
Онъ подчинялся приказанію безъ протеста; онъ отправится. Мертвые повелѣваютъ, и онъ – ихъ безоружный рабъ. Свѣтъ падавшихъ сумерокъ сообщалъ предметамъ странныя очертанія. Въ извилинахъ берега ложились густыя тѣни и какъ бы трепетали, придавая камнямъ формы животныхъ. Вдали одинъ мысъ походилъ на нагнувшагося у волнъ льва, смотрѣвшаго на Хаиме съ безмолвной враждой. Рифы выставляли изъ воды и прятали черныя головы, увѣнчанныя зелеными волосами, какъ гиганты – амфибіи чудовищнаго человѣчества. Въ сторонѣ Форментеры отшельникъ увидалъ громаднаго дракона, который приближался по линіи горизонта, съ длиннымъ хвостомъ облаковъ, намѣреваясь предательски проглотить умирающее солнце.
Когда розовый шаръ, спасаясь отъ этой опасности, погрузился въ воды, раздувшись въ судорогахъ ужаса, сѣрая печаль сумерекъ пробудила Фебрера отъ его галлюцинацій.
Онъ поднялся, взялъ лежавшее около него ружье и направился къ башнѣ. Молча онъ обдумывалъ программу своего отъѣзда. Никому не скажетъ ни слова, подождетъ, пока въ ибисскую гавань не прибудетъ почтовый пароходъ изъ Майорки, и только въ послѣдній моментъ сообщитъ Пепу о своемъ рѣшеніи.
Рѣшимость очень скоро разстаться со своимъ убѣжищемъ заставила его съ интересомъ разематривать внутренность башни при огнѣ свѣчи, которую онъ только что зажегъ. Его тѣнь, гигантски выросшая и колебавшаяся отъ миганія огня, простерлась съ одного конца до другого на бѣлыхъ стѣнахъ, покрывъ висѣвшія на нихъ украшенія и вызвавъ блескъ жемчужныхъ раковинъ и металлическихъ частей ружья.
Знакомый хрипъ привлекъ вниманіе Фебрера. Хаиме высунулся на лѣстницу. Закутанный въ плащъ человѣкъ стоялъ на верхнихъ ступенькахъ. Это былъ Пепъ.
– Ужинъ! – сказалъ Пепъ коротко, протягивая ему корзину.
Хаиме взялъ. Крестькнинъ видимо не желалъ разговаривать, а онъ, въ свою очередь, боялся, что тотъ измѣнитъ своему лаконизму.
– Доброй ночи!
Послѣ этого краткаго привѣтствія, Пепъ удалился въ хуторъ, какъ почтительный слуга, который недоволенъ, что можетъ себѣ позволить лишь переброситься со своимъ господиномъ самыми необходимыми словами.
Вернувшись въ башню, Хаиме заперъ дверь и оставилъ корзину на столѣ. У него не было аппетита: поужинаетъ позже. Взялъ деревенскую трубку, сдѣланную какимъ-то крестьяниномъ изъ вишневой вѣтки, набилъ табакомъ и началъ курить, разсѣянно слѣдя за движеніемъ клубовъ дыма. Синевато – тонкій дымъ передъ свѣчей становился радужно – прозрачнымъ.
Затѣмъ Фебреръ взялъ книгу и хотѣлъ читать, но всѣ усилія сосредоточиться на чтеніи были тщетны.
За стѣнами каменной громады царила ночь, мрачная ночь, полная глубокой тайны. Казалось, сквозь стѣны проникало ея торжественное безмолвіе, сходящее сверху и малѣйшіе звуки становились въ немъ тревожно – гулкими, словно шумъ слушалъ самого себя. Фебреру представилось, что онъ слышитъ среди этой глубокой тишины движеніе крови въ своихъ жилахъ. Изрѣдка доносился крикъ чайки или минутный шорохъ тамарисковъ, поколебленныхъ вѣтромъ, словно ропотъ воображаемой толпы за театральными декораціями. Съ потолка комнаты слышался. по временамъ монотонный крикъ – крикъ червя, неустанно подтачивающаго балки; днемъ его не замѣчали. Mope нарушало тишину мрака тихимъ плескомъ, ударяя волнами по всѣмъ выступамъ и извилинамъ берега.
Впервые, онъ ясно понялъ свое полное одиночество. Развѣ возможно продолжать жизнь отшельника. А когда его схватитъ болѣзнь? A когда придетъ старость?.. Въ эти часы въ городахъ начиналась новая жизнь подъ бѣлымъ блескомъ электрическаго освѣщенія. Движеніе на улицахъ росло, увеличивались ряды экипажей. Сверкали витрины, открывались театры, тротуары оглашались звуками граціозныхъ шаговъ красавицъ. А онъ сидитъ, какъ первобытный человѣкъ въ варварской башнѣ, и единственный признакъ цивилизаціи – блѣдный свѣтъ свѣчи, который лишь сильнѣе оттѣняетъ сумракъ и его трагическое молчаніе, какъ бы говорящее, что міръ уснулъ на вѣки. По другую сторону каменной стѣны лежала тѣнь, чреватая тайнами, Она уже не давала крова дикимъ звѣрямъ, какъ въ доисторическія времена; ею отлично могъ пользоваться человѣкъ.
Вдругъ Фебреръ, сидѣвшій неподвижно, прислушиваясь къ самому себѣ съ безпокойствомъ, какъ робкія дѣти, боящіяся шевельнуться на кравати, чтобъ не усилить окружающей ихъ таинственности, вздрогнулъ на своемъ стулѣ. Какой-то необыкновенный звукъ прорѣзалъ воздухъ съ рѣзкой силой, выдѣлившись изъ смутныхъ шороховъ ночи. Это былъ крикъ, ауканье, визгъ, одинъ изъ тѣхъ дышащихъ враждою, насмѣшливыхъ звуковъ, которыми атлоты въ жаждѣ мести призывали другъ друга во тьму.
Хаиме почувствовалъ какъ бы толчекъ, побуждавшій его вскочить и броситься къ двери, но онъ остался на мѣстѣ. Традиціонное ауканье раздавалось въ нѣкоторомъ отдаленіи. Это, должно быть, парни квартона, избравшіе мѣстомъ встрѣчи съ оружіемъ въ рукахъ окрестности башни Пирата. Это не относилось къ нему. Завтра утромъ онъ узнаетъ о случившемся.
Онъ снова открылъ книгу, стараясь развлечься чтеніемъ, но прочтя нѣсколько строкъ, онъ вскочилъ и бросилъ на столъ томикъ и трубку.
– Ауууу! – крикъ вызова, дышащій враждой, насмѣшливое ауканье раздалось почти у подножія лѣстницы. Кто-то тянулъ его, дыша легкими, какъ мѣхами. Почти въ то же самое время въ темнотѣ послышался шумъ раскрытаго вѣера: морскія птицы, неожиданно разбуженныя, въ тревогѣ носились между скалъ, отыскивая новое убѣжище.
Это относится къ нему! Его вызываютъ у дверей его жилища!.. Онъ внимательно осмотрѣлъ ружье, засунулъ правую руку за поясъ, ощупалъ металлъ револьвера, теплый отъ близости къ тѣлу, сдѣлалъ два шага къ двери, но остановился и пожалъ плечами съ улыбкой отказа. Онъ – не островитянинъ: онъ не понимаетъ языка этихъ криковъ и считаетъ себя огражденнымъ отъ вызововъ.
Онъ вернулся къ стулу и взялъ книгу, улыбаясь съ дѣланной веселостью.
– Кричи, добрый человѣкъ, визжи себѣ, аукай! Сочувствую тебѣ: ты можешь схватить насморкъ отъ сырости, а я останусь дома.
Но насмѣшливое спокойствіе его было лишь кажущееся. Снова раздалось ауканье, но уже не у подножія лѣстницы, а нѣсколько дальше, можетъ среди тамарисковъ, окружавшихъ башню, Вызывающій, повидимому, занялъ позицію, подкарауливая Фебрера.
Кто – бы это былъ?… Можетъ быть, несчастный верро, котораго онъ искалъ вечеромъ; можетъ быть Пѣвецъ, публично клявшійся, что постарается какъ можно скорѣе убить его. Ночь и хитрость, уравнивающія силы враговъ, придадутъ храбрости этому больному парню для выступленія противъ него. А, можетъ быть, его подстерегали человѣка два или больше.
Олять раздалось ауканье, но Хаиме попрежнему пожалъ плечами. Неизвѣстный вызывающій можетъ кричать сколько угодно… Но, увы, читать невозможно! напрасны усилія притворяться слокойнымъ!..
Теперь неслось яростное ауканье, словно кукареку взбѣсившагося пѣтуха, Хаиме казалось, что онъ видитъ шею этого человѣка, вздувшуюся, покраснѣвшую, съ дрожавшими отъ гнѣва жилами. Гортанный крикъ мало – по – малу какъ бы пріобрѣталъ характеръ и значеніе языка, – иронически насмѣшливый, издѣвающійся. Онъ дразнилъ чужеземца его ссторожностью, какъ бы называлъ его трусомъ.
Напрасно Хаиме старался не слушать его. Глаза его подернулись туманомъ: ему казалось, что свѣча больше не давала свѣта. Въ промежутки молчанія кровь шумѣла въ его ушахъ. Онъ вспомнилъ, что Канъ Майорки очень близко, и, можетъ быть, Маргалида, трепещущая, припавъ къ окошку, слушаетъ эти ayканья передъ башней, гдѣ въ свою очередь, слышитъ ихъ мужчина, запершись, словно глухой.
Нѣтъ, конецъ! На этотъ разъ онъ рѣшительно швырнулъ книгу на столъ и затѣмъ, инстинктивно, не давая себѣ яснаго отчета, задулъ пламя свѣчи. Оставшись въ темнотѣ, онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, протянувъ руки впередъ, совершенно забывъ планъ атаки, быстро придуманный нѣсколько минутъ тому назадъ. Гнѣвъ перепуталъ его мысли. Въ этомъ внезапномъ ослѣплеиіи сверкала одна только мысль, какъ послѣдній отблескъ удаляющагося свѣта. Онъ схватилъ было ружье дрожащими руками, но, вдругъ, остановилъ его. Требовалось менѣе громоздзкое оружіе: можетъ быть, придется спуститься и идти въ кустахъ.
Онъ засунулъ руку за поясъ, и револьверъ выскочилъ изъ своего логовища, нѣжный, словно шелковистый, теплый звѣрокъ. Онъ ощупью дошелъ до двери н медленно пріотворилъ ее, лишь настолько, чтобы просунуть голову. Чуть – чуть скрипнули ея грубыя петли.
Быстро перейдя отъ темноты своей комнаты къ туманной ясности звѣзднаго свѣта, Фебреръ увидалъ пятно кустарниковъ вокругъ башни, за нимъ смутно бѣлѣющій хуторъ, а прямо черный хребетъ горъ на фонѣ неба, усѣяннаго трепетными звѣздами. Эта картина стояла передъ нимъ съ минуту: затѣмъ онъ уже не могъ ее видѣть. Двѣ маленькихъ молніи, двѣ огненныхъ змѣйки обозначились одна за другою во тьмѣ кустовъ, грянули два выстрѣла, почти слившись другъ съ другомъ.
Хаиме ощутилъ ѣдкій запахъ жженаго поpoxy – можетъ быть явленіе, созданное его воображеніемъ. Въ то же время онъ почувствовалъ беззвучный, но сильный ударъ въ макушку черепа, что-то необыкновенное, что, казалось, задѣло его, не коснувшись, – прикосновеніе камня. Что-то упало на его лицо, какъ легкая неуловимая влага. Кровь?.. Земля?..
Изумленіе его продолжалось одинъ моментъ. Въ него выстрѣлили изъ кустарниковъ около лѣстницы. Врагъ былъ тамъ, тамъ! Онъ въ темнотѣ видѣлъ мѣсто, откуда взвился огонь, и, выставивъ за дверь правую руку, выстрѣлилъ изъ своего револьвера: разъ… два… пять разъ – всѣ капсюли, находившіяся въ цилиндрѣ.
Онъ стрѣлялъ почти наугадъ, сбитый съ толку темнотой и порывомъ гнѣва. Легкій шумъ пронизанныхъ вѣтвей, почти неуловимое колебаніе кустарниковъ, наполнило его дикою радостью. Несомнѣнно, онъ попалъ въ врага и, довольный, поднялъ руку къ головѣ, чтобъ убѣдиться, что онъ не раненъ.
Проведя затѣмъ ею по лицу, онъ почувствовалъ, какъ съ его щекъ и бровей упало что-то мелкое и зернистое. Это была не кровь, а земля, известковая пыль. Его пальцы, бѣгая по волосатой кожѣ, еще дрожавшей отъ смертельнаго прикосновенія, наткнулись на два отверстія въ стѣнѣ, маленькія воронки, сохранившія еще теплоту. Ихъ пробили двѣ пули, врѣзавшіяся въ стѣну, почти на незамѣтномъ разстояніи отъ головы.
Фебреръ обрадовался своему счастливому жребію. Онъ здравъ, невредимъ, а его врагъ?.. Гдѣ онъ въ этотъ моментъ? Развѣ спуститься, найти его среди тамарисковъ, узнать его, умирающаго?.. Вдругъ, снова раздался крикъ, дикое ауканье, далеко, очень далеко, почти около хутора, – торжествующее, насмѣшливое ауканье. Хаиме понялъ его, какъ предупрежденіе о новой близкой встрѣчѣ.
Встревоженный выстрѣлами, жалобно вылъ песъ Кана Майорки. Вдали ему вторили другія собаки. Ауканье удалялось, повторяясь все слабѣе и глуше, пропадая въ таинственномъ молчаніи синей ночи.