IV
Когда Хаиме легь въ постель, въ три часа ночи ему показалось, будто онъ видитъ въ темнотѣ спальни лица капитана Вальса и Тони Клапеса.
Они говорили тоже, что вчера вечеромъ. «Я – противъ», – повторялъ морякъ съ ироническимъ смѣхомъ. «He дѣлай этого», – совѣтовалъ контрабандистъ съ серьезнымъ видомъ.
Онъ провелъ ночь въ казино, молчаливый, хмурый, подъ впечатлѣніемъ ихъ протестовъ. Что въ его планѣ такого страннаго и нелѣпаго? Его вдругъ отвергли чуета, несмотря на почетъ для его семьи, и крестьянинъ, грубый чуждый угрызеній совѣсти, жившій почти внѣ закона…
Ясно, что на островѣ этотъ бракъ вызоветъ скандалъ и протесты: а онь? развѣ онъ не въ правѣ выпутываться любымъ путемъ? Развѣ раньше представители его класса не поправляли своего состоянія путемъ брака? А герцоги и князья древнихъ родовъ развѣ, не искали золота въ Америкѣ и не предлагали своей руки дочерямъ милліонеровъ еще болѣе предосудительнаго происхожденія, чѣмъ родословная дона Бенито?..
Ахъ! этотъ сумашедшій Пабло Вальсъ отчас. ти правъ. Подобные союзы могли заключаться вездѣ въ мірѣ, но Майорка, дорогая Башня, сохраняла еще душу былыхъ столѣтій, душу, обремененную предразсудками и ненавистью. Люди были таковыми, какими родились, какими были ихъ отцы, и должны были жить въ неподвижной средѣ острова, которой не захватывали далекія, медленныя волны, набѣгавшія извнѣ.
Хаиме безпокойно двигался на кровати. He могъ заснуть… Фебреры! Какое славное прошлое! И какъ тяготело оно надъ нимъ, словно цѣпь рабства, дѣлавшая еще болѣе мучительной его бѣдность.
Много вечеровъ провелъ онъ въ домашнемъ архивѣ, въ комнатѣ около столовой, перебирая акты, лежавшіе въ шкапахъ, съ медными дверцами, при нѣжномъ свѣтѣ, пробивавшемся сквозь оконныя жалюзи. Пыль и старая бумага! Ее нужно было перетряхать, чтобѣ не съѣла моль, Варварскія морскія карты съ ошибочными и фантастическими очертаніями, служившія Фебрерамъ въ ихъ первыхъ коммерческихъ плаваніяхъ. За все это ему едва дали бы столько, чтобы быть сытымъ нѣсколько дней: а между тѣмъ, его родъ боролся вѣка, создавая себѣ достойный архивъ и увеличивая нго. Мертвая слава!..
Истинная слава его предковъ, переступившая границы исторіи острота, начиналась съ 1541 года, съ пріѣзда великаго императора. Флотъ изъ трехсотъ кораблей съ 18.000 человѣкъ экипажа собрался въ пальмской гавани, отправляясь завоевывать Алжиръ. Тамъ были испанскіе полки, подъ командой Гонзага, нѣмцы, руководимые герцогомъ Альба, итальянцы собранные Колонной, 200 Мальтійскихъ рыцарей, во главѣ съ командоромъ дономъ Пріамо Фебреромъ, героемъ семьи, а всѣмъ флотомъ управлялъ великій морякъ Андреа Доріа.
Майорка чествовала баснословными празнествами повелителя Испаніи и Индіи, Германіи и Игаліи, страдавшаго уже подагрой и измученнаго другими болѣзнями. Цвѣтъ кастильскаго дворянства сопровождалъ императора въ этомъ святомъ предпріятіи и размѣстился по домамъ майоркскихъ кабальеро. Домъ Фебреровъ принялъ какъ гостя, вновь испеченннаго вельможу, недавно вышедшаго изъ ничтожества, – вызывавшаго энтузіазмъ и толки своими подвигами гдѣ—то въ далекихъ странахъ и осязательными богатствами. Это былъ маркизъ Уаксакской долины Эрнанъ Кортесъ, только что завоевавшій Мексику и принявшій участіе въ экспедиціи изъ соперничества со старинными вельможами, обратнаго завоеванія, теперь равными ему, – въ галерѣ, наряженной на его счетъ, съ сыновьями дономъ Мартиномъ и дономъ Люисомъ. Царское великолѣпіе окружало завоевателя далекихъ странъ, хозяина фантастическихъ богатствъ. Красовались на палубѣ его гахеры три громадныхъ смарагда, стоившіе болѣе ста тысячъ дукатовъ: одинъ имѣлъ форму цвѣтка, – другой птицы, третій – колокольчика, и языкомъ ему служила крупная жемчужина. Съ нимъ были слуги, видавшіе отдаленные страны и усвоившіе странные обычаи; худые гидальго съ болѣзненнымъ цвѣтомъ лица, молча расхаживавшіе иа досугѣ, зажигая пучки травъ наподобіе кусковъ веревки, и вздыхая дымъ черезъ ротъ, словно горящіе внутри демоны.
Прабабушки Фребрера изъ поколѣнія въ поколѣніе сохраняли, не обдѣлывая, крупный алмазъ – подарокъ героическаго вождя, на память о пыноомъ гостепріимствѣ. Драгоцѣнный камень фигурировалъ въ семейныхъ документахъ, но дѣдъ донъ Орасіо ужъ не видалъ его. Алмазъ исчезъ въ теченіе вѣковъ, подобно массѣ сокровищъ, поглощенныхъ денежныии недохваткамъ великолѣпнаго дома.
Фебреры приготовляли закуски для флота, отъ имени Майорки, большею частію на собственный счетъ. Чтобы императоръ оцѣнилъ богатства и доходы острова, эта закуска состояла изъ ста коровъ, двухсотъ барановъ, сотенъ паръ курицъ и индѣекъ, куартеръ масла и муки, куартероновъ вина, четвертныхъ бочекъ сыру, каперцевъ и оливокъ, двадцати боченковъ миртовой воды и четырехъ канталовъ бѣлаго воска. Кромѣ того, жившіе на островѣ и не состоявшіе въ Мальтійскомъ орденѣ, Фебреры присоединились къ эскадрѣ съ двумя стами майорскихъ кабальеро, желая покорить Алжиръ, гнѣздо пиратовъ. Триста галеръ вышло изъ гавани съ развевающими вымпелами среди грохота и пушекъ и бомбардъ, привѣтствуемые населеніемъ, собравшимся на стѣнахъ. Никогда императоръ не собиралъ столь величественнаго флота.
Стоялъ октябрь. Опытный Доріа выглядѣлъ угрюмо. Для него не существовало въ Средиземномъ морѣ вѣрныхъ портовъ, кромѣ «Іюня, Іюля, Августа… и Маона». Императоръ слишкомъ замѣшкался въ Тиролѣ и Италіи. Папа Павелъ III выйдя ему на встрѣчу въ Луккѣ, предсказалъ неудачу изъ-за осенняго времени. Ополченіе высадилось на берегу Хамы. Командоръ Фебреръ со своими мальтійскими рыцарями шелъ въ авангардѣ, выдерживая непрестанныя стычки съ турками. Войско овладѣло высотами, окружающими Алжиръ, и начало осаду. Тогда исполнились предсказанія Доріа. Наступила страшная буря со всей свирѣпостью африканской зимы. Войска безъ крова, промокши до костей ночью подъ проливнымъ дождемъ, коченѣли отъ холода. Бѣшенный вѣтеръ заставлялъ людей лежать на землѣ. На разсвѣтѣ, воспользовавшись такимъ положеніемъ, турки врасплохъ нападали на почти разстроенное войско. Но тамъ былъ командоръ пиратовъ, демонъ войны, не чувствительный къ водѣ и огню, твердый, злобный, вѣчно бодрствующій. Онъ выдержалъ атаку съ горстью своихъ рыцарей. Испанцы и нѣмцы оправились, турки были вынуждены отступить, преслѣдуемые осаждавшими до самыхъ стѣнъ Алжира. И донъ Пріамо Фебреръ, раненый въ голову и ногу, добрался до воротъ города и вонзилъ въ нихъ кинжалъ въ память своего нападенія.
При второй вылазкѣ мавровъ произошелъ такой страшный бой, что итальянцы отступили. Ихъ примѣру послѣдовали нѣмцы, и императоръ, покраснѣвъ отъ гнѣва при видѣ бѣгства своихъ любимыхъ солдатъ, сталъ махать шпагой, потребовалъ свое знамя, пришпорилъ скакуна и кричалъ блестящей свитѣ всадниковъ! – Смѣлѣй сеньоры! Если увидите, что я паду со знаменемъ, подымите его раньше меня. – Турки бѣжали передъ натискомъ этого желѣзнаго эскадрона. Одинъ Фебреръ, богатый островитянинъ, предокъ Хаиме, дважды становился между императоромъ и врагами, спасая его жизнь. При выходѣ изъ одного ущелья огонь турецкихъ кулевринъ обрушился на всадниковъ. Герцогь Альба схватилъ подъ узды коня монарха. «Сеньоръ, жизнь ваша цѣннеѣ побѣды». И императоръ, успокоившись, вернулся назадъ, съ величественнымъ жестомъ благодарности снялъ со своей шеи золотую цѣпь и надѣлъ ее на плечи Фебрера.
Между тѣмъ буря разрушила сто шестьдесять судовъ, а остальная часть флота должна была укрыгься за мысомъ Матифукса. Большинство вельможъ настаивали на немедленномъ отступленіи. Эрнанъ Кортесъ, графъ Алькаудете, губернаторъ Орана и майоркскіе кабальеро, съ Фебрерами во главѣ, заявили: императоръ долженъ удалиться въ безопасное мѣсто, а войско пусть продолжитъ начатый походъ. Въ концѣ концовъ, рѣшено было отступить. По вершинамъ горъ и низинъ, затопленнымъ дождемъ совершили печальную операцію, преслѣдуемые непріятелями, оставивъ павшихъ и плѣнныхъ. Въ разгаръ бури сѣлъ на суда, кто могъ. Mope, въ ярости, поглотило новые корабли. Печально приплыли майоркскіе галеры въ пальмскій заливъ, зскортируя императора. He пожелавъ сойти на сушу, онъ отправился на полуостровъ. Фебреры вернулись домой покрытые славой при пораженіи; одинъ со свидѣтельствомъ дружбы Цезаря; другой – командоръ, прикованный къ одру и богохульствовавшій, подобно язычнику, недовольный тѣмъ, что прекратили осаду Алжира.
Пріамо Фебреръ!.. Хаиме не могъ думать о немъ безъ чувства симпатіи и удивленія, внушеннаго ему разсказами, которые онъ слышалъ въ дѣтствѣ. To былъ герой и проклятіе семьи; прабабушки не произносили никогда его имени, и услвшавъ его, опускали глаза и краснѣли. Воитель церкви, святой рыцарь, давшій обѣтъ цѣломудрія при вступленіи въ орденъ, всегда возилъ женщинъ въ своей галерѣ, христіанокъ, выкупленныхъ у мусульманъ – донъ Пріамо не спѣшилъ возвращіть ихъ роднымъ очагамъ – или невѣрныхъ, обращенныхъ въ рабство во время его смѣлыхъ экспедицій.
При дѣлежѣ добычи онъ окидывалъ равнодушнымъ взглядомъ груды богатствъ и представлялъ ихъ Великому мастеру. Самъ интересовался только женщинами. Если ему грозили отлученіемъ, онъ демонически смѣялся въ лицо священнослужителей ордена. Если Великій мастеръ призывалъ его и выговаривалъ ему за его распутство, онъ гордо выпрямлялся и говорилъ ему о великихъ побѣдахъ на морѣ, которыми обязанъ былъ ему мальтійскій крестъ.
Въ семейномь архивѣ хранились нѣкоторыя его письма – свертки пожелтѣвшей бумаги съ крісноватыми буквами, неровными, неразборчивыми и въ стилѣ, изобличавшемъ малограмотность командора. Выражался онъ по – солдатски спокойно, мѣшая религіозныя фразы съ самыми циничными выраженіями. Въ одномь изь писемъ, прочитанномъ Хаиме, онъ въ тревогѣ писалъ своему майоркскому брату по поводу тайной болѣзни, которой страдалъ, и на случай, если тому приходилось «плохо отъ женщинъ» подавалъ опытные совѣты и рекомендовалъ магическія средства. Онъ хорошо познакомился съ этой болѣзнью во время посѣщеній восточныхъ портовъ.
Имя его было популярно на всемъ Средиземномъ побережьи, гдѣ жили невѣрные. Магометане боялись его, какъ демона: мавританки пугали своихъ маленькихъ дѣтей командоромъ Фебреромъ. Драгутъ, великій турецкій корсаръ, цѣнилъ его, какъ единственнаго достойнаго себѣ соперника по храбрости. Оба боялись и уважали другъ друга, стараясь не видѣться и не встрѣчаться на морѣ послѣ нѣсколькихъ битвъ: въ этихъ битвахъ оба извѣдали неудачу. Какъ-то Драгутъ на одной изъ своихъ галеръ въ Алжирѣ встрѣтилъ Пріамо Фебрера, почти голаго, прикованнаго цѣпью къ стѣнѣ, съ весломъ въ рукахъ.
– Жребій войны! – произнесъ Драгутъ.
– Жребій счастья! – отвѣтилъ командоръ.
Они пожали другъ другу руку и больше – ни слова. Одинъ не оказалъ милости, другой не попросилъ о пощадѣ. Алжирскіе жители бѣгали смотрѣть на Мальтійскаго дьявола, прикованнаго къ скамьѣ раба, но видя его гордымъ и грознымъ, словно плѣнный орелъ, не осмѣливались издѣваться надъ нимъ. Въ выкупъ за героя – воина орденъ отдалъ сотни рабовъ, кораблей съ грузомъ, какъ за князя. Спустя годъ донъ Пріамо выйдя на одну мальтійскую галеру, встрѣтилъ неустрашимаго Драгута, прикованнаго къ скамьѣ гребцовъ. Повторилась прежняя сцена: ни тотъ ни другой не удивились, какъ будто это было вполнѣ естественно, пожали другъ другу руку. «Жребій войны!» – произнесъ одинъ. «Жребій счастья!» – отвѣтилъ другой.
Хаиме любилъ командора: тотъ олицетворялъ собою, въ нѣдрахъ благородной семьи, безпорядокъ, свободу, презрѣніе къ предразсудкамх Что-нибудь значили для него расовыя и религіозныя различія, разъ онъ желалъ обладать женщиной?.. Въ цвѣтѣ лѣтъ онъ жилъ, удалившись въ Тунисъ, со своими добрыми друзьями – богатыми корсарами: ненавидя и преслѣдуя его, они кончили тѣмъ, что сдѣлались его товарищами. Это былъ темный періодъ его жизни. Ходили слухи, что онъ сталъ ренегатомъ и для развлеченія охотился въ морѣ за мальтійскими галерами. Нѣкоторые рыцари ордена – его враги, клятвенно увѣряли, будто видѣли его во время сраженія въ турецкомъ костюмѣ, на башнѣ непріятельскаго судна. Одно было достовѣрно; онъ жилъ въ Тунисѣ, во дворцѣ, на морскомъ берегу, съ необыкновенно – красивой мавританкой, родственницей его пріятеля – бея. Два письма, находившіяся въ архивѣ, говорили объ этомъ сладостномъ, непонятномъ рабствѣ. По смерти мусульманки донъ Пріамо вернулся на Мальту, завершая свою карьеру. Наиболѣе видные сановнику ордена хотѣли почтить его, разъ онъ измѣнилъ свое поведеніе, поговаривали о титулѣ командора Чернаго моря или великаго ключаря Ампосты. Но грѣшникъ донъ Пріамо не исправлялся, попрежнему былъ страшнымъ развратникомъ, человѣкомъ капризныхъ настроеній, па отношенію къ товарищамъ, и любимцемъ – героемъ для «служителей – братьевъ», воиновъ ордена, простыхъ солдатъ, которые только могли носить на панцырѣ изображеніе полукреста.
Презрѣніе къ интригамъ и ненависть враговъ заставили его навсегда оставить архипелагъ ордена, острова Мальту и Гоццу, уступленные императоромъ воинамъ – монахамъ, безвозмездно, съ единственнымъ обязательствомъ присылать ежегодную дань – ястреба, выросшаго на этихъ островахъ. Уже старикъ, усталый, онъ удалился на Майорку и жилъ на доходъ со своихъ каталонскихъ помѣстій, принадлежавшихъ ему, какъ командору. Нечестіе и пороки героя приводили въ ужасъ семью и скандализировали островъ. Три молодыхъ мавританки и одна еврейка необыкновенной красоты ухаживали за нимъ, какъ служанки, въ комнатахъ цѣлаго крыла дома Фебреровъ, въ ту эпоху еще болѣе грандіознаго. Кромѣ того, онъ держаль разныхъ рабовъ – турокъ и татаръ, которые трепетали при видѣ его. Онъ велъ знакомство со старухами, слывшими за вѣдьмъ, совѣтовался съ еврейскими знахарями, запирался съ этимъ подозрительнымъ народомъ въ своей спальнѣ и сосѣди дрожали, видя глубокой ночью адское пламя въ его окнахъ. Нѣкоторые изъ его рабовъ блѣднѣли и сохли, словно изъ нихъ высасывали жизненные соки. Шепотомъ передавали, что командоръ употреблялъ ихъ кровь для волшебныхъ снадобій. Донъ Пріамо хотѣлъ вернуть себѣ молодость; хотѣлъ оживить жизненнымъ огнемъ силу своихъ страстей. Великій майоркскій инквизиторъ поговаривалъ о возможности посѣщенія членами судилища и алгвазилами жилища командора; но послѣдній, приходясь ему двоюроднымъ братомъ, письмомъ предупредилъ его, что раскроитъ ему черепъ абордажнымъ топоромъ, какъ только тотъ станетъ на первую ступеньку лѣстницы.
Умеръ донъ Пріамо, или вѣрнѣе, извелъ себя дьявольскими напитками, оставивъ, какъ итогъ свободной отъ предразсудковъ жизни, завѣщаніе, копію котораго читалъ Хаиме. Воитель церкви отказывалъ главную часть своего состоянія, а, равнымъ образомъ, оружіе и трофеи дѣтямъ своего старшаго брата: такъ поступали всѣ младшіе члены семьи. Но далѣе слѣдовалъ длинный списокъ распоряженій, касавшихся его дѣтей отъ рабынь – мавританокъ и подругъ – евреекъ, армянокъ и гречанокъ, обреченныхъ увядать и покрываться морщинами въ какомъ-нибудь порту Востока: – потомство библейскаго патріарха, но незаконное, смѣшанное, плодъ скрещиванія борющихся расъ, враждебныхъ по крови. Знаменитый командоръ! Нарушая свои обѣты, онъ какъ бы старался умалить свою вину, выбирая всегда невѣрныхъ женщинъ. Къ грѣху распутства онъ прибавлялъ позоръ общенія съ женщинами – врагами истиннаго Бога.
Хаиме удивлялся ему, какъ предтечѣ, разрѣшавшему его сомнѣнія. Что страннаго жениться на чуетѣ, не отличавшейся отъ прочихъ женщинъ по нравамъ, вѣрѣ и воспитанію, – разъ знаменитѣйшій изъ Фебреровъ, въ эпоху нетерпимости, жилъ внѣ всякихъ законовъ, съ невѣрными женщинами? Но семейные предразсудки просыпались въ Хаиме, тревожа его совѣсть, – напоминали ему объ одномъ параграфѣ завѣщанія командора. Онъ оставлялъ средства дѣтямъ своихъ рабынь, смѣшанныхъ расъ, потому что они были его крови и ему хотѣлось избавить ихъ отъ страданій бѣдности; но онъ запрещалъ носить фамилію отца, именоваться Фебрерами, которые всегда избѣгали предосудительныхъ скрещиваній въ своемъ майоркскомъ домѣ.
Вспоминая это, Хаиме улыбался въ темнотѣ. Кто можетъ отвѣчать за прошлое? Какихъ тайнъ не скрывалось въ корняхъ ствола его рода тамъ, во времена средневѣковья, когда Фебреры и богачи балеарской синагоги вмѣстѣ торговали и грузили свои корабли въ Пуэрто Пи? Многіе изъ его рода, и даже онъ самъ, наравнѣ съ другими представителями стариннаго майоркскаго дворянства, имѣли нѣчто еврейское въ чертахъ своего лица. Чистота расъ – иллюзія. Жизнь городовъ сводилась къ движенію, великому родоначальнику смѣшенія… Но гордая щепетильность родовой совѣсти! Созданная обычаями обособленность расъ!..
Онъ самъ, смѣявшійся надъ предразсудками прошлаго, испытывалъ непреодолимое чувство превосходства передъ дономъ Бенито, своимъ будущимъ тестемъ. Онъ считалъ себя выше его, терпѣлъ его изъ снисходительности, чувствовалъ себя оскорбленнымъ, когда богатый чуета говорилъ о своей вымышленной дружбѣ съ дономъ Орасіо. Нѣтъ, Фебреры никогда не вели сношеній съ подобными людьми. Когда его предки ѣздили въ Алжиръ съ императоромъ, предки Каталины, можетъ быть, сидѣли въ калатравскомъ кварталѣ, выдѣлывая серебряныя вещи, дрожа какъ бы на Пальму не напали вооруженные крестьяне, изгибаясь и блѣднѣя отъ страха передъ великимъ инквизиторомъ (несомнѣнно передъ какимъ-нибудь Фебреромъ), домогаясь его покровительства.
Затѣмъ, въ пріемной залѣ висѣлъ портретъ менѣе отдаленнаго предка, сеньора съ выбритымъ лицомъ, тонкими безкровными губами, въ бѣломъ парикѣ и красномъ шелковомъ камзолѣ: какъ гласила надпись къ портрету, это былъ постоянный рехидоръ города Пальмы. Король Карлъ III прислалъ на островъ грамоту, запрещавшую издѣваться надъ бывшими евреями, «трудолюбивыми и честными людьми», грозившую заключеніемъ въ смирительный домъ тому, кто станетъ называть ихъ чуетами. Совѣтъ встревожился этимъ нелѣпымъ распоряженіемъ монарха, черезчуръ добраго, и рехидоръ Фебреръ разрѣшилъ вопросъ собственнымъ авторитетомъ. – Сдать въ архивъ грамоту: почтимъ ее, но пусть не выполняется. Къ чему чуетамъ какой-то почетъ, вродѣ, какъ намъ! Будутъ довольны, лишь бы у нихъ не отнимали кошелька и женщинъ. – И всѣ смѣялись, утверждая, что Фебреръ говорилъ на основаніи собственнаго опыта: онъ былъ великій охотникъ посѣщать улицу, дѣлая заказы серебрянникамъ, чтобы поговорить съ ихъ женщинами.
Висѣлъ также въ пріемной залѣ портретъ другого предка, его тезки, какъ онъ, инквизитора дона Хаиме Фебрера. На чердакахъ дома онъ нашелъ пожелтѣвшія отъ времени визитныя карточки съ клеймомъ богатаго священнослужителя. На карточкахъ были выгравированы эмблемы, входившія въ моду въ XVIII вѣкѣ. Посрединѣ карточки деревянный крестъ со шпагой и оливковой вѣтвью; по сторонамъ колпаки еретиковъ, – одинъ съ крестомъ Святаго Судилища, другой – съ драконами и головами Медузы. Ручные кандалы, бичи, черепа, четки, свѣчи дополняли рисунокъ: внизу пылалъ костеръ вокругъ столба съ желѣзнымъ кольцомъ, виднѣлся капюшонъ, вродѣ воронки съ изображеніями змѣй, кротовъ и головъ съ рогами. Между этими эмлемами красовалось подобіе саргафага и на немъ старинными испанскими буквами начертано: «Инквизиторъ Деканъ, донъ Хаиме Фебреръ». Мирный майоркинецъ, найдя у себя по возвращеніи домой такую визитную карточку, долженъ былъ содрогаться отъ ужаса.
Припоминался ему еще одинъ изъ его предковъ, о которомъ упоминалъ въ гнѣвѣ Пабло Вальсъ, разсказывая о сожженіи чуетъ и книжкѣ отца Гарау. Это былъ элегантный, галантный Фебреръ, восхищавшій пальмскихъ дамъ при знаменитомъ Дѣйствѣ Вѣры, въ новомъ костюмѣ изъ флорентійскаго сукна, расшитомъ золотомъ, верхомъ на лошади, столь же великолѣпной, какъ и ея господинъ, со знаменемъ Святаго Судилища въ рукахъ. Іезуитъ въ лирическомъ тонѣ повѣствовалъ объ его благородной фигурѣ. Вечеромъ кабальеро присутствовалъ у подножья Бельверскаго замка и смотрѣлъ, какъ горѣло жирное тѣло Рафаэля Вальса, какъ вываливались его внутренности на костеръ. Во время этого зрѣлища его развлекало присутствіе дамъ, и лошадь его гарцовала у дверецъ ихъ колясокъ. Капитанъ Вальсъ правъ. Это варварство. Но Фебреры его родные: имъ принадлежало его имя и погибшее состояніе. И онъ, послѣдній отпрыскъ семьи, гордой своимъ прошлымъ, собирался жениться на Каталинѣ Вальсъ, родственницѣ осужденнаго!..
Совѣты, слышанные имъ въ дѣтствѣ, простые разсказы, которыми забавляла его мадò Антонія, теперь воскресли въ его памяти, какъ забытыя, но оставившія глубокій слѣдъ, идеи. Онъ подумалъ о чуетахъ: согласно народному представленію, они не походили на другихъ людей: существа грязныя, жалкія, цѣпкія, – въ нихъ должно скрываться страшное бевобразіе. Кто можетъ утверждать, что Каталина женщина, какъ всѣ женщины?..
Тутъ онъ подумалъ о Пабло Вальсѣ, веселомъ и благородномъ, превосходившемъ своими достоинствами всѣхъ его друзей на островѣ. Но Пабло Вальсъ почти не жилъ на Майоркѣ, много странствовалъ: не походилъ на его соплеменниковъ, неподвижныхъ, застывшихъ на одномъ мѣстѣ цѣлые вѣка, размножавшихся въ своемъ позорѣ и трусости, не имѣвшихъ солидарности и силъ подняться и внушить уваженіе.
Хаиме зналъ въ Парижѣ и Берлинѣ богатыя еврейскія семейства. Онъ даже добивался, чтобы его представили высокимъ израильскимъ баронамъ. Но, соприкасаясь съ этими истинными евреями, сохранившими свою вѣру и расовую независимость, онъ не чувствовалъ того инстинктивнаго отвращенія, которое внушали ему набожный донъ Бенито и другіе майоркскіе чуеты. Среда вліяла на него? Вѣковой гнетъ, страхъ и привычка подчиняться сдѣлали изъ майоркскихъ евреевъ особую расу?..
Фебреръ, наконецъ, отдался темной власти сна, блуждая по извилинамъ все болѣе и болѣе смутной мысли.
На слѣдующее утро, одѣваясь, онъ рѣшилъ сдѣлать одинъ визитъ, рѣшилъ съ большимъ усиліемъ, воли. Этотъ бракъ – смѣлый, опасный шагъ требующій долгаго размышленія, какъ сказалъ его пріятель контрабандистъ.
– Прежде поставлю послѣднюю карту… – подумалъ Хаиме. – Отправлюсь къ папессѣ Хуанѣ. Давнымъ – давно не видалъ ее, но она мнѣ тетка, ближайшая родственница. По справедливости, я – ея наслѣдникъ. Еслибъ только она понимала!.. Достаточно одного ея жеста, и всѣмъ моимъ злоключеніямъ конецъ.
Хаиме подумалъ, въ какомъ часу лучше всего посѣтить высокую сеньору. По вечерамъ у нея собиралась знаменитая компанія духовныхъ лицъ и важныхъ сеньоровъ, которыхъ она принимала съ величественнымъ видомъ. Вотъ ея будущіе наслѣдники, эти лидеры и представители разныхъ религіозныхъ корпорацій. Нужно отправиться къ ней немедленно, застать ее одну, послѣ обѣдни и утреннихъ молитвъ.
Донья Хуана жила во дворцѣ около собора. Она осталась дѣвственницей. презрѣвъ міръ послѣ разочарованій молодости, виновникомъ которой былъ отецъ Хаиме. Co всѣмъ пыломъ своего желчнаго характера, со всѣмъ энтузіазмомъ своей сухой и гордой вѣры, она посвятила себя политикѣ и религіи. «За Бога и за короля», слышалъ отъ нея Фебреръ, бывая у нея мальчикомъ. Въ юности она грезила о вандейскихъ героиняхъ, восторгалась дѣлами и страданіями герцогини Беррійской, хотѣла, подобно этимъ стойкимъ воительницамъ вѣры и легитизма, сидѣть верхомъ на конѣ, съ распятіемъ на груди и саблей сбоку амазонкской юбки. Но желанія ея ограничились областью фантазій. Въ дѣйствительности, она совершила лишь одну экспедицію – путешествіе въ Каталонію, во время послѣдней карлистской войны, чтобы ближе посмотрѣть на святое предпріятіе, поглотившее часть ея состоянія.
Недруги папессы Хуаны утверждали, будто въ юности она скрывала въ своемъ дворцѣ графа Монтемолинъ, претендента на престолъ и будто тамъ она связала его съ генераломъ Ортега, главнокомандующимъ острововъ. Помимо этого, распространяли слухъ о романтической любви доньи Хуаны къ претенденту. Хаиме смѣялся надъ слухами. Все ложь: дѣдъ донъ Орасіо, человѣкъ весьма освѣдомленный, часто разсказывалъ своему внуку объ этой исторіи. Папесса любила лишь отца Хаиме. Генералъ Ортега былъ мечтатель; его принимала донья Хуана съ романтической таинственностью въ бѣломъ костюмѣ, почти въ темномъ залѣ, нѣжнымъ загробнымъ голосомъ, словно ангелъ прошлаго, говорила о необходимости водворить въ Испаніи старые нравы, прогнать либераловъ и возстановить дворянское правительство. «За Бога и короля!» Ортега былъ разстрѣлянъ на каталонскомъ берегу, потерпѣвъ фіаско со своей карлистской экспедиціей, а папесса осталась на Майоркѣ, готовая жертвовать деньги иа новыя святыя предпріятія.
Многіе считали ее разорившейся послѣ ея расточительныхъ тратъ въ послѣднюю гражданскую войну, но Хаиме зналъ состояніе набожной сеньоры. Она вела простую жизнь, какъ крестьянка. У ней на островѣ оставались обширныя помѣстья, и всѣ свои сбереженія она употребляла на вклады въ церкви, монастыри и подарки казнѣ св. Петра. Ея прежній девизъ «за Бога и короля» подвергся сокращенію. Она перестала думать о королѣ. Памятникомъ былого восторженнаго преклоненія передъ изгнаннымъ претендентомъ осталась лишь большая фотографія съ надписью, украшавшая наиболѣе темный уголъ гостиной.
– Молодецъ, – говорила она, – добрый кабальеро, но почти либералъ. Увы, жизнь на чужбинѣ! Какъ мѣняются люди!.. Грѣхи!..
Теперь восторженно покланялась она только одному Богу, и деньги ея направлялись въ Римъ. Высокая мечта придавала смыслъ ея существованію. He пришлетъ ли ей передъ смертью «Золотую розу» Святой отецъ? Нѣкогда этотъ подарокъ предназначался только королевамъ, но теперь нѣкоторыя богатыя набожныя сеньоры южной Америки удостаивались отличія. И она увеличивала пожертвованія, живя въ святой бѣдности, чтобы посылать больше денегъ. «Золотая роза» и потомъ умереть!..
Фебреръ подошелъ къ дому папессы: подъѣздъ, какъ у него, но больше опрятности, больше чистоты, нѣтъ травы на мостовой, нѣтъ ни трещинъ, ни углубленій въ стѣнахъ, все по монастырски парадно. Дверь открыла ему молодая блѣдная служанка въ синемъ платьѣ съ бѣлой лентой. Она сдѣлала удивленное лицо, узнавъ Хаиме.
Она ввела его въ пріемную, увѣшанную портретами, какъ въ домѣ Фебреровъ, и легкимъ мышинымъ бѣгомъ направилась во внутренніе покои доложить о необычайномъ визитѣ, смутившемъ монастырскую тишину дворца.
Протекли долгія минуты ожиданія. Хаиме уелышалъ крадущіеся шаги въ сосѣднихъ комнатахъ. Слегка заколыхались занавѣски, какъ бы отъ дуновенія зефира, за ними Хаиме какъ бы видѣлъ насторожившіяся фигуры, подсматривавшіе глаза. Снова появилась служанка, важно и вѣжливо привѣтствовала сеньора. Племянникъ сеньоры!.. Ввела его въ большую залу и исчезла.
Въ ожиданіи Фебреръ разсматривалъ большую комнату, архаически роскошно обставленную. Таковымъ былъ его домъ во времена дѣда. Стѣны были покрыты дорогой красной камкой; на нихъ красовались старинныя религіозныя картины нѣжнаго итальянскаго письма. Мебель бѣлаго дерева съ позолотой, со сладострастными изгибами, обитая толстымъ вышитымъ шелкомъ.
Ha консоляхъ, отражаясь въ голубыхъ глубокихъ зеркалахъ, разноцвѣтныя изображе. нія святыхъ XVII вѣка мѣшались съ миѳологическими фигурами. Потолокъ разрисованъ al fresco: coбраніе боговъ и богинь среди облаковъ; ихъ розовая нагота и смѣлыя позы составляли контрастъ скорбному лицу Христа, который, казалось, предсѣдательствовалъ въ залѣ, занимая большое пространство на стѣнѣ надъ возвышеніемъ между двумя дверями. Папесса признавала грѣховность миѳологическихъ изображеній, но они были памятниками хорошихъ временъ, когда властвовали кабальеро, и почитала ихъ, стараясь на нихъ не глядѣть.
Поднялась камковая портьера, и въ залъ вошла старая служанка въ черномъ костюмѣ, простой юбкѣ и бѣдной кофтѣ, какъ у крестьянки. Сѣрые волосы отчасти были прикрыты темнымъ платкомъ, которому время и жиръ придали красноватый оттѣнокъ. Изъ подъ юбки виднѣлись ноги въ холщевыхъ туфляхъ и грубыхъ бѣлыхъ чулкахъ. Хаиме поспѣшилъ встать. Старая служанка была папесса.
Сидѣнья были раставлены въ нѣкоторомъ безпорядкѣ, говорившемъ о компаніи, которая собиралась тутъ по вечерамъ. Каждое сидѣнье принадлежало по обычному праву важному лицу и оставалось неизмѣнно на одномъ и томъ же мѣстѣ. Донья Хуана занимала кресло, похожее на тронъ, гдѣ предсѣдательствовала по вечерамъ на ея вѣрномъ собраніи священнослужителей, пріятельницъ – старухъ и здравомыслящихъ сеньоровъ, словно царица, принимающая дворъ.
– Садись, – коротко сказала она племяннику.
Автоматически, по привычкѣ, она протянула руки надъ громадной серебряной жаровней, которая была пуста, и пристально посмотрѣла на Хаиме своими сѣрыми острыми глазами, вселявшими всегда уваженіе. Ея властный взглядъ смягчился, и даже дрожала на глазахъ слеза. Около десяти лѣтъ она не видѣлась съ племянникомъ.
– Ты самый настоящій Фебреръ. Походишь на своего дѣдушку… Какъ всѣ изъ твоей семьи!..
Она скрыла свою настоящую мысль: умолчала объ образѣ, который ее единсгвенно трзгалъ, – о сходствѣ съ отцомъ. Хаиме былъ морской офицеръ, являвшійся къ ней въ далекія времена. Ему не доставало лишь формы и лорнета… О, чудовище либерализма и неблагодарности!..
Глаза ея сдѣлались попрежнему суровыми. Черты лица стали суше, блѣднѣе, угловатѣе.
– Что надо? – грубо спросила она. – Ты, конечно, пришелъ не ради удовольствія видѣть меня!..
Наступилъ моментъ. Хаиме опустилъ глаза съ ребяческимъ лицемѣріемъ и, боясь сразу высказать свою просьбу, повелъ рѣчь издалека. Тетка: онъ человѣкъ хорошій, вѣритъ во все старинное, желаетъ поддержать престижъ семьи. Онъ не былъ святымъ: слѣдуетъ признаться. Безумная жизнь поглотила его средства… но честь дома не запятнана! Отъ этой грѣшной, расточительной жизни онъ получилъ двѣ прекрасныхъ вещи: опытность и твердое намѣреніе исправиться.
– Тетя: я хочу перемѣнить образъ жизни, хочу быть другимъ.
Тетка одобрила съ загадочнымъ выраженіемъ лица. Отлично; такъ поступили св. Августинъ и лругіе святые мужи, проведшіе юность легкомысленно, а потомъ ставшіе свѣточами церкви.
Хаиме оживился при этихъ словахъ. Онъ разумѣется, не сдѣлается никакимъ свѣточемъ, но желаетъ быть добрымъ кабальеро христіаниномъ, женится, воспитаетъ дѣтей своихъ въ духѣ семейныхъ традицій: прекрасная будущность. Но, увы! трудно наладить такую разстроенную жизнь, когда наступаетъ моментъ направить ее по стезѣ добродѣтели. Требуется помощь. Онъ разоренъ, тетя. Имѣнія почти въ рукахъ кредиторовъ; домъ его пустъ; онъ не рѣшается продать памятники прошлаго. Онъ, Фебреръ, очутится на улицѣ, если только чья-нибудь сострадательная рука не поддержитъ его. И онъ подумалъ о своей тетѣ: въ концѣ концовъ, она его ближайшая родственница, какъ бы родная мать, и спасетъ его.
Названіе матери заставило растерянно покраснѣть донью Хуану и усилило суровый блескъ ея глазъ. Увы, память съ ея мучительными образами!..
– И ты ждешь отъ меня спасенія? – медленно произнесла папесса голосомъ, свистѣвшимъ сквозь разрозненные, пожелтѣвшіе, но еще крѣпкіе зубы. – Напрасно, Хаиме. Я бѣдна. У меня почти ничего нѣтъ. Мнѣ едва хватаетъ на жизнь и кое-какія милостыни.
Она объявила это съ такой твердостью, что Фебреръ потерялъ надежду и счелъ безполезнымъ настаивать. Папесса не хотѣла помочь ему.
– Хорошо, – сказалъ Хаиме, явно отчаявшись. – Но за отсутствіемъ поддержки я долженъ искать другого выхода, и такой выходъ уже имѣется. Вы теперь старшая въ моемъ роду, и я обязанъ спросить у васъ совѣта. У меня планъ женитьбы – она меня спасетъ – брака съ особой богатой, но не изъ нашего класса… низкаго происхожденія. Какъ мнѣ поступить?…
Онъ ожидалъ отъ тетки жестовъ изумленія, любопытства. Можетъ быть, упоминаніе о женитьбѣ смягчитъ ее. Онъ почти былъ увѣренъ, что въ ужасѣ передъ громадною опасностью, угрожавшей чести дома и крови, она пойдетъ на все, согласится оказать ему помощь. Но удивиться и ужаснуться пришлось самому Хаиме: онъ увидалъ, что на блѣдныхъ губахъ старухи заиграла холодная улыбка.
– Знаю, – произнесла она. – Мнѣ разсказали все сегодня утромъ у Св. Евлаліи, послѣ обѣдни. Вчера ты былъ въ Вальдемосѣ. Ты женишься… женишься на чуетѣ.
Ей стоила усилія выговорить это слово, и, произнося его, она задрожала. Въ залѣ воцарилось продолжительное молчаніе, трагическое и глубокое, какъ бываетъ передъ великими катастрофами: словно рухнулъ домъ и замерло эхо обвала послѣдней стѣны.
– И какъ это на вашъ взглядъ? – осмѣлился робко спросить Хаиме.
– Поступай, какъ хочешь, – холодно отвѣтила папесса. – Ты знаешь, что мы много лѣтъ не видались: можемъ не видаться и остальную жизнь. Поступай, какъ тебѣ лучше. Мы съ тобой теперь разной крови: думаемъ по разному, не можемъ столковаться.
– Значитъ, я долженъ жениться! – продолжалъ онъ.
– Спроси себя самого. Фебреры уже давно идутъ такими путями, что ничѣмъ меня не удивятъ.
Хаиме замѣтилъ въ глазахъ и голосѣ тетки скрытую радость, отраду мести, наслажденіе увидать своихъ враговъ въ безчестномъ, на ея взглядъ, положеніи, и это вывело его изъ себя.
– А если я женюсь, – сказалъ онъ подражая холодному тону доны Хуаны, – то могу расчитывать на васъ? Придете вы на мою свадьбу?..
Это взорвало папессу. Она гордо выпрямилась. Романтическія произведенія, прочтенныя въ юности, припомнились ей: она заговорила, какъ оскорбленная королева въ заключителъной главѣ историческаго романа.
– Кабальеро, по моему отцу – я Хеновартъ. Мать моя была Фебреръ, но тѣ и другіе равны. Отрекаюсь отъ крови, которая смѣшается съ кровью жалкаго народа, убійцы Христа; остаюсь съ моей кровью, съ кровью моего отца: она умретъ со мною чистая и благородная.
Надменнымъ жестомъ она указала на дверь, считая свиданье оконченнымъ. Но тотчасъ, повидимому, поняла нелѣпость и театральность своего протеста, опустила глаза, смягчилась, приняла видъ кроткой христіанки.
– Прощай, Хаиме. Да просвѣтитъ тебя Господь!
– Прощайте, тетя.
По привычкѣ онъ протянулъ ей руку, но она отдернула свою, спрятала ее за спину. Фебреръ слегка улыбнулся, припомнивъ нѣкоторые толки. Это не говорило ни о презрѣніи, ни о ненависти. Папесса дала обѣтъ не прикасаться никогда къ рукамъ мужчинъ, исключая священнослужителей.
Очутившись на улицѣ, онъ разразился глухой бранью, глядя на пузатые балконы дома въ стилѣ рококо. Ехидна! радуется его браку! Когда послѣдній осуществится, какой негодующей и возмущенной предстанетъ она передъ своей кампаніей. Можетъ быть, запрется, чтобы всѣ на островѣ ее пожалѣли, и, однако, радость ея будетъ безмѣрна, радость мести, которой она жаждала много лѣтъ: видѣть, какъ Фебреръ, сынъ ненавистнаго человѣка, подвергся самому позорному, на ея взглядъ безчестію!..
И онъ, разоренный, прижатый къ стѣнѣ, долженъ будетъ доставить ей это удовольствіе, осуществивъ свой союзъ съ дочерью Вальса… О, нищета!
За полдень бродилъ онъ по пустыннымъ улицамъ около Альмудайны и Собора. Пустота въ желудкѣ инстинктивно направила его шаги домой. Онъ молча поѣлъ, не зная что, словно автоматъ, не замѣчая мадò, которая со вчерашняго дня въ тревогѣ вертѣлась вокругъ него, стараясь завязать разговоръ и вывѣдать новости.
Пообѣдавъ, онъ пошелъ въ маленькую галлерею, выходившую въ садъ, съ разрушающейся колонной, увѣнчанной тремя римскими бюстами. У ногъ его раскинулась листва фиговыхъ пальмъ глянцовитые листья магнолій, зеленые шарики апельсинныхъ деревьевъ. Передъ нимъ врѣзывались въ голубое пространство стволы пальмъ, а дальше, за острыми зубцами стѣны лежало море, лучезарное, безконечное, объятое трепетомъ. Словно царапали его блестящую кожу барки съ развернутыми парусами. Направо, портъ, полный мачтъ и желтыхъ трубъ; дальше, вдаваясь въ воды залива, темная масса бельверскихъ сосенъ, а на вершинѣ круглый, какъ арена для боя быковъ, замокъ съ одинокой башней, соединявшейся лишь легкимъ мостомъ. Внизу виднѣлись красныя новѣйшія постройки Террено, a за ними, на краю мыса, старинный Пуэрто Пи, съ сигнальной башней и батареями Санъ Карлоса.
По другую сторону залива, вдаваясь въ море, терялся въ волнистыхъ тумананахъ горизонта темно – зеленый мысъ съ красноватыми скалами, мрачный, необитаемый.
Соборъ вырисовывалъ на небесной лазури свои подпоры и колоннады, будто каменный корабль, съ обломанными мачтами, выброшенный волнами между городомъ и берегомъ. За храмомъ старинная крѣпость Альмудайны выставляла свои красныя башни, мавританскаго стиля, съ рѣдкими отверстіями. Полосами красноватой стали въ епископскомъ дворцѣ горѣли оконныя стекла, словно отражая пожаръ. Между этимъ дворцомъ и морской стѣной, въ глубинѣ рва, заросшаго травой, гдѣ по выступамъ качались гирлянды розовыхъ кустовъ, громоздились пушки, старинныя, на колесахъ, новѣйшія на землѣ, годами ожидая минуты, когда ихъ употребятъ въ дѣло. Блиндированныя башни окислились точно также, какъ лафеты. Пушки съ широкими жерлами, окрашенныя красной краской, спрятанныя въ травѣ, выглядѣли помойными ведрами. Забвеніе и окись старили эти новѣйшія орудія. Застывшая, однообразная среда, окружавшая, по мнѣнію Фебрера, островъ, казалось, тяготѣла и надъ этими военными орудіями: едва родившись, не успѣвъ заговорить, онѣ дѣлались старыми, разрушались.
Равнодушный къ ликованію солнца, къ свѣтлому трепету лазурнаго пространства, къ чириканію птицъ, проносившихся у его ногъ, Хаиме испытывалъ глубокую тоску, безконечное уныніе.
Къ чему бороться съ прошлымъ?… Какъ освободиться отъ своей цѣпи?… При рожденіи каждому опредѣлялось мѣсто на весь путь его странствованія по землѣ, и тщетны порывы перемѣнить положеніе.
Часто, въ ранней юности, когда онъ глядѣлъ съ возвышеннаго пункта на городъ съ его смѣющимися окрестностями, имъ овладѣвали мрачныя мысли. Въ потопленныхъ солнцемъ улицахъ подъ навѣсомъ крышъ волновался человѣческій муравейникъ, движимый нуждами, идеями момента, которыя онъ считалъ существеннѣйшими, вѣруя въ самомъ искреннемъ эгоизмѣ, что кто-то Высшій и Всемогущій бодрствуетъ и управляетъ его шагами, шагами инфузорій въ каплѣ воды. За городомъ воображеніе Хаиме рисовало однообразные заборы, свѣсившіеся надъ ними кипарисы, цѣлый городъ бѣлыхъ построекъ, окошекъ на подобіе печныхъ отверстій, плитъ, закрывающихъ входъ въ пещеры. Сколько жителей въ городѣ живыхъ, на его площадяхъ и широкихъ улицахъ? Шестьдесятъ тысячъ… Восемьдесятъ тысячъ… Увы! Въ другомъ городѣ, расположенномъ вблизи, тѣсномъ, молчаливомъ съ его бѣлыми домиками, сжатыми между темныхъ кипарисовъ, невидимыхъ обитателей – четыреста тысячъ, шестьсотъ тысячъ, можетъ быть, милліонъ.
Потомъ, въ Мадридѣ, тоже самая мысль посѣтила его, какъ-то вечеромъ, когда онъ прогуливался съ двумя женщинами по окрестностямъ столицы. Вершины холмовъ около рѣки были заняты нѣмыми поселками, среди бѣлыхъ зданій которыхъ высились острыя группы кипарисовъ. И на другомъ концѣ великаго города существовали также села молчанія и забвенія. Городъ жилъ, сдавленный форпостами небытія. Полмилліона живыхъ существъ волновались въ улицахъ, считая себя единственными господами, руководителями своего существованія, не помня, не думая о четырехъ, шести, восьми милліонахъ себѣ подобныхъ, пребывавшихъ невидимо около нихъ.
О томъ же размышлялъ онъ въ Парижѣ, гдѣ четыре милліона бодрствующихъ обывателей жили окруженные двадцатью или тридцатью милліонами прежнихъ жителей, нынѣ почившихъ. И та же мрачная мысль преслѣдовала его во всѣхъ крупныхъ городахъ.
Никогда живые не были одни: всюду ихъ окружали мертвецы и, болѣе многочисленные, безконечно болѣе многочисленные, они давили живыхъ тяжестью времени и числа.
Нѣтъ, мертвые не уходили, какъ гласила старинная поговорка, мертвые оставались неподвижно на грани жизни, сторожа новыя поколѣнія, заставляя ихъ ощущать власть прошлаго грубыми терзаніями души, каждый разъ какъ тѣ пытались сойти съ дороги.
Какая тиранія! Безграничное могущество! Безполезно отводить глаза и парализовать память. Они всюду встрѣчаются. Они занимаютъ всѣ дороги нашей жизни, выходятъ намъ навстрѣчу, чтобы напомнить о своихъ благодѣяніяхъ, обязываютъ насъ на унизительную благодарность. Что за рабство!.. Домъ, гдѣ мы обитаемъ, построили мертвецы. Религіи – ихъ создали они. Законы, которымъ мы повинуемся, продиктовали мертвецы. Плоды ихъ работы далѣе, – любимыя блюда, наши страсти и вкусы, пища, питающая насъ, все, что производитъ земля, взрытая ихъ руками, нынѣ обратившимися въ прахъ. Мораль, обычаи, предразсудки, честь – все ихъ работа. Мысли они иначе, иная была бы организація людей. Вещи пріятны нашимъ чувствамъ потому, что такъ хотѣли мертвецы. Непріятное, безполезное презирается по волѣ уже не существующихъ. Моральное и имморальное – ихъ сентенціи, произнесенныя вѣка тому назадъ. Стараясь говорить новое, люди лишь повторяютъ въ иныхъ выраженіяхъ то, что мертвецы говорили цѣлыя столѣтія. Что мы считаемъ наиболѣе произвольнымъ и личнымъ въ насъ, намъ диктуютъ невидимые учителя, лежащіе на гробовомъ ложѣ, а они въ свою очередь научились этому отъ старыхъ мертвецовъ. Въ зрачкахъ нашихъ глазъ свѣтится душа нашихъ предковъ, а линіи нашихъ лицъ воспроизводятъ и отражаютъ черты исчезнувшихъ поколѣній.
Въ безмѣрной тоскѣ Фебреръ улыбался. Мы воображаемъ, будто мыслимъ сами, а въ извилинахъ нашего мозга дѣйствуетъ сила, жившая въ другихъ организмахъ: такъ сокъ черенка отъ вѣковыхъ умирающихъ деревьевъ передаетъ энергію новымъ побѣгамъ. Многое изъ того, что мы произносимъ произвольно, какъ послѣднюю новость нашей мысли, есть чужая идея, воспринятая нашимъ мозгомъ отъ рожденія, вдругъ всплывающая въ немъ. Вкусы, причуды, добродѣтели и пороки, склонности и отвращеніе – все унаслѣдовано, все работа исчезнувшихъ, но живущихъ въ насъ.
Съ какимъ ужасомъ думалъ Фебреръ о могуществѣ мертвецовъ. Они скрываются, чтобы сдѣлать менѣе жестокой свою тиранію, но въ дѣйствительности не появляются. Ихъ души пребываютъ въ предѣлахъ нашего существованія, точно также, какъ ихъ тѣла образуютъ укрѣпленный лагерь вокругъ человѣческихъ скопищъ. Насъ сторожатъ они свирѣпыми очами, насъ преслѣдуютъ, невидимымъ ударомъ когтей гонятъ насъ при малѣйшей попыткѣ свернуть съ пути. Дьявольски мощные, соединяются они и обрушиваются на человѣческія стада, которыя устремляются къ новымъ, необычайнымъ идеаламъ; дикой реакціей востановляютъ покой жизни – они любятъ ее молчаливой и тихой, съ шепотомъ вянущихъ травъ и порханіемъ бабочекъ, – востановляютъ нѣжный покой кладбища, уснувшаго на солнцѣ.
Душа мертвецовъ заполняетъ міръ. Мертвецы не уходятъ, ибо они господа. Мертвецы повелѣваютъ, и безполезно противиться ихъ приказаніямъ.
Увы, человѣкъ большихъ городовъ, который живетъ въ водоворотѣ, не знаетъ, кто создалъ его домъ, кто далъ ему хлѣбъ, видитъ изъ твореній свободной природы лишь чахлыя дерева, украшающія улицы, – человѣкъ большихъ городовъ не знаетъ этихъ вещей! He можетъ постигнуть, что его жизнь протекаетъ среди милліоновъ и милліоновъ предковъ, въ нѣсколькихъ шагахъ скученныхъ около него, сторожащихъ его и управляющихъ имъ. Онъ слѣпо повинуется ихъ ударамъ, не вѣдая, гдѣ конецъ веревки, за который привязана его душа. Онъ считаетъ, бѣдный автоматъ! всѣ свои дѣйствія плодомъ своей воли, а между тѣмъ они не болѣе, какъ внушенія невидимыхъ повелителей.
Въ своемъ однообразномъ существованіи на тихомъ островѣ, знакомый со всѣми своими предками, знающій происхожденіе и исторію всего окружающаго – предметовъ, платья, мебели и дома, какъ бы надѣленнаго душой, Хаиме лучше другихъ могь оцѣнить эту тираннію.
Да, мертвецы повелѣваютъ. Власть живыхъ, ихъ изумительныя новости – все иллюзія, обманы для услады существованія!..
Глядя на море, гдѣ на горизонтѣ вырисовывалась тонкая колонка пароходнаго дыма, Фебреръ подумалъ о громадныхъ океанскихъ пароходахъ, плавающихъ городахъ, чудовищахъ быстроты, гордости человѣческой промышленности, въ короткое время объѣзжающихъ свѣтъ… Его отдаленные, средневѣковые предки, ходившіе въ Англію на кораблѣ, вродѣ рыболовной барки, представляли собой нѣчто болѣе необычайное; и великіе современные адмиралы со своими человѣческими стадами не совершили большихъ подвиговъ, чѣмъ командоръ Пріамо съ горсточкой моряковъ. О, жизнь! что за обманы, что за иллюзіи мы вышиваемъ на ней, стараясь скрыть отъ себя однообразіе ея канвы. Кратковременность ея восторговъ и удивленія передъ необычайнымъ убійственно ничтожна. Прожить тридцать лѣтъ – все равно что триста. Люди совершенствуютъ игрушки, полезныя для ихъ эгоизма и благоденствія – машины, средства передвиженія, но за вычетомъ этого жизнь идетъ по – старому. Стары страсти, радости, предразсудки: животное – человѣкъ не измѣняется.
Онъ считалъ себя свободнымъ человѣкомъ, съ душою, которую называлъ новѣйшей, своей, всецѣло своей: а теперь открывалъ въ ней хаосъ душъ предковъ. Онъ могъ признать эти души, такъ какъ изучилъ ихъ, такъ какъ онѣ находились въ сосѣдней комнатѣ, въ архивѣ, какъ засохшіе цвѣты сохраняются придавленными между листьевъ старинной книги. Большинство людей помнятъ, самое большее, о своихъ прадѣдахъ. Семейства, лишенныя возможности сохранять бережно исторію прошлаго на пространствѣ вѣковъ, не даютъ себѣ отчета въ жизни предковъ, продолжающейся внутри ихъ, считаютъ самопроизвольными крики, которые въ нихъ испускаютъ предки. Наше тѣло – тѣло уже не существующихъ. Наши души – нагроможденные обрывки душъ мертвецовъ.
Хаиме находилъ въ себѣ величаваго дѣда, дона Орасіо и иквизитора декана, хозяина страшныхъ карточекъ, и души знаменитаго командора и другихъ предковъ. Его духъ современнаго человѣка хранилъ слѣды постояннаго рехидора, смотрѣвшаго, какъ на особую, презрѣнную расу, на крещенныхъ евреевъ – островитянъ.
Мертвые повелѣваютъ. Теперь понятны неизбѣжное отвращеніе, гордость при встрѣчѣ съ этимъ услужливымъ, смиреннымъ дономъ Бенито… И эти чувства непреодолимы! И его характера нельзя измѣнить! Тутъ руководятъ болѣе сильные, чѣмъ онъ: повелѣвали мертвые и слѣдовало имъ повиноваться.
Пессимистическія мысли вернули его къ его настоящему положенію. Все погибло!.. Онъ не годенъ для мелкихъ дѣлъ, для переговоровъ и сдѣлокъ, которыми чревата нищенская жизнь. Онъ отказывается отъ этого брака, своего единственнаго спасенія, и кредиторы, какъ только узнаютъ объ его отказѣ, уничтожающемъ ихъ надежды, обрушатся на его. Онъ очутится изгнаннымъ изъ родного дома, ему будутъ сочувствовать, жалѣть, и это хуже, чѣмъ издѣвательство. Безсильный, онъ обреченъ присутствовать при окончательномъ крушеніи его дома и имени. Что дѣлать?.. Куда идти?..
Большую часть вечера онъ провелъ, глядя на море, слѣдя за бѣгомъ бѣлыхъ парусовъ, скрывавшихся у мыса или терявшихся на далекомъ горизонтѣ залива.
Удалившись съ террасы, Фебреръ, не помня какъ, открылъ дверь молельни, старинную забытую дверь. Заскрипѣла она на ржавыхъ петляхъ, посыпалась пыль съ паутиной. Сколько времени никто не входилъ сюда!.. Въ тѣснотѣ запертыхъ камней онъ ощутилъ слабый запахъ эссенцій, коробки духовъ, раскрытыя и брошенныя, – запахъ, напомнившій ему о величественныхъ дамахъ рода, чьи портреты висѣли въ пріемной.
Въ лучѣ свѣта, пробивавшемся сквозь окошечки купола, восходящей спиралью танцовали милліоны пыльныхъ тѣлецъ, зажженныхъ солнцемъ. Алтарь, старинной рѣзьбы, сверкалъ прямо, въ сумракѣ, искрами стариннаго золота. На священномъ столѣ виднѣлись лисьи хвосты и ведро, оставленные нѣсколько лѣтъ тому назадъ, во время послѣдней чистки.
Два молитвенныхъ стула изъ стариннаго синяго бархата, казалось, хранили еще слѣды господскихъ, нѣжныхъ тѣлъ, уже не существовавшихъ. На ихъ пюпитрахъ лежали, забытые, два молитвенника, съ захватанными краями. Хаиме узналъ одинъ изъ молитвенниковъ, – молитвенникъ матери, несчастной, блѣдной, больной сеньоры, проведшей жизнь въ молитвахъ и мысляхъ о сынѣ, мечтавшей для него о великой будущности. Другой молитвенникъ, можетъ быть, принадлежалъ бабушкѣ, американкѣ временъ романтизма, которая, казалась, еще оглашала громадный домъ шелестомъ своихъ бѣлыхъ платьевъ и рокотомъ арфы. Эта картина прошлаго, живая и скрытая въ заброшенной капеллѣ, память о двухъ дамахъ, одной – воплощенномъ благочестіи, другой – идеалисткѣ, изящной и мечтательной, окончательно подавили Фебрера. И вдругъ, черезъ нѣсколько времени, грубыя руки ростовщика осквернятъ величественную, застывшую старину!.. Онъ не сможетъ этого видѣть. Прощай! Прощай!..
При наступленіи темноты онъ отыскалъ на Борне Тони Клапеса. Съ откровенностью, которую ему внушалъ контрабантистъ, онъ попросилъ у. него денегъ.
– He знаю, когда смогу тебѣ вернуть. Уѣзжаю съ Майорки. Пусть гибнетъ все, но лишь не на моихъ глазахъ.
Клапесъ далъ Хаиме большую сумму, чѣмъ тотъ просилъ. Тони оставался на островѣ и съ помощью капитана Вальса попытается уладить, если есть только возможность, его дѣла. Капитанъ зналъ толкъ въ дѣлахъ и умѣлъ распутывать наиболѣе запутанныя. Co вчерашняго дня онъ поссорился съ Хаиме, но это ничего не значитъ: Вальсъ истинный другъ.
– He говори никому о моемъ отъѣздѣ, – прибавилъ Хаиме. – Долженъ знать лишь ты….. и Пабло. Ты правъ: онъ – другъ.
– А когда ты уѣзжаешь?..
Хаиме ожидалъ перваго парохода на Ибису. У него тамъ кое-что оставалось: группа скалъ, поросшая травами, жилище кроликовъ; разрушенная башня временъ пиратовъ. Онъ случайно узналъ объ этомъ вчера: ему сказали ибисскіе крестьяне, которыхъ онъ встрѣтилъ на Борне.
– Все равно, что тамъ, что въ другомъ мѣстѣ… Лучше, гораздо лучше. Буду охотиться, ловить рыбу. Буду жить, не видя людей.
Вспомнивъ свои вчерашніе совѣты, Клапесъ, довольный, пожалъ руку Хаиме. Конецъ исторіи съ чуетой! Его крестьянская душа радовалась такому финалу.
– Хорошо, что уѣзжаешь. Иначе… Иначе было бы безуміе.