Золотой варган и вечное пламя
быть может есть солнце
за играми смыслов
свет солнца как крылья
Для поэзии современного китайского поэта Цзиди Мацзя важен образ шамана, обращающегося к духам предков посредством «золотого варгана», мелодией, выкликающей из космоса «животворящий ген» рода. Шаман или жрец-бимо – не только мифологизированный персонаж лирического произведения, но соавтор поэта, проводник слова заклинательного, пророческого, исцеляющего. В стихотворении «Автопортрет» поэт подчёркивает родовое начало, питающее корни личности:
весь я изменаи верностьжизнь яи смертьМир! прими же ответ мойя – муж – ийского – рода
Язык, «язычок» древнего варгана помогает человеку, «мыслящему тростнику» философа Блеза Паскаля, преодолеть разлад души с природой. Глагол человека и посредника – музыкального инструмента – становится единым, внимая нотам вечности и простирая гармонию.
мир состоит из живых сущностей:если тебя одолеет тоска мироваягоре земли ощутишьнаверняка знай – то я еще мыслю
наследовать бимо!туда воротиться к высокому духугде плакать способны от нежности только
Цзиди Мацзя, представитель китайского народа и, объединяет в своем творчестве прошлое и будущее своего этноса, являясь его вестником. Буква «и», символизируя в русском языке объединение понятий и пространств, в то же время – ослепительное зияние между миром ушедших и ещё не рождённых, шаткий мостик перехода над пропастью без звуков. «И» – некое свидетельствование об истине: «он точно жил и правда умер».
Российскому читателю практически неизвестна современная китайская поэзия, которая, как и китайская культура, издавна притягивает русского человека. Известно, что А. С. Пушкин живо интересовался Китаем и знакомился с исследованиями о Поднебесной. Поэтом в России, чувствовавшим душу Азии – вопреки культурной среде Серебряного века, ориентированной на «европейскую» традицию – был Велимир Хлебников. Думается, отечественному ценителю поэзии было бы интересно отметить своеобразную перекличку стихов русской классики с поэзией китайского автора.
Сборник Цзиди Мацзя выходит на трёх языках – китайском, русском и английском – что не случайно. Творчество поэта объединяет культурные пространства, не замыкаясь на национальном колорите, напротив – «песней ийца» объединившись во всемирном диалоге с литературой, религиями и знаниями иных времён и народов.
предки до нас сотворили нам тысячи солнцглядя на золото крыльев стрекоз невесомыхчто поднялись над прародиной каждой из рас
Солнце, дарующее жизнь и испепеляющее души – это античный амбивалентный образ, оно же ладья, провожающая в царство мёртвых и встречающая новорождённых, его двойник – пламя в глубине скал.
неважно богач или бедный – любогоготов ты во имя нетленной душиоблечь в одеяния вечности
Поэт описывает трагическое и столь знакомое нам в России – ещё по лирике Сергея Есенина – разобщение города и деревни, Природы и цивилизации, призывая «вернуться дорогою предков» к истокам.
твой коньустало топчетсяв тени цивилизациикоторая вот-вотсовсем его проглотит
Технократическая современность приносит одиночество и разобщение, захватывает горизонтальные просторы, однако ничего не может поделать с вертикалью – скалами, хранительницами духа. Мелодия зовёт в горы – только они одни служат духу в своей строгости.
то дух свободыхранитель народаийцы в объятьях егогрезят о звёздной пылизабывают о лязге железном
не будь гор Ляншаня не будь моего народаменя как поэта и не было бы никогда
Кто знает, возможно, по сходной причине русских поэтов всегда так тянуло на роковой для них Кавказ?
Чувствовать всю природу, и живую и условно мёртвую, как единый организм – значит в полной мере сострадать ей. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить», – этот эпиграф из повести «Старик и море» Э. Хемингуэя взят поэтом для стихотворения «Бойцовый бык».
стоит он вон тамвсё стоит и стоит на закатеприоткрывает оставшийся глаз иногдавидит землю-арену былогои горестным рёвом ревётоттого его телои шкура иссохлистали огненным шароми бешено там пламенеют
Необходимость ощущать боль мёртвых, живых и не рождённых в едином нерве стиха – вот о чем проговаривается поэт в «Оде боли»:
боль, наконец тебя нашёлотныне я не замечаюцветы у ног и боль шиповболь, для меня ты не случайнатебя я избираю сам
Перешагнувший через боль физическую и боль от страха, обретает бессмертие. Это не умозрительная метафизика. Стремление к счастью и гармонии – вот идеал для человека. Мы соотносим проблематику строк современного автора с драматическим повествованием в пушкинском «Моцарте и Сальери»:
его возненавидели за то лишьчто в жизни разувериться не смоги в чёрную годину волю славиллишь в том виниличто писал навзрыди яростными строчками платилдань родине и своему народу
Поэзии Цзиди Мацзя, говоря словами Ф. М. Достоевского, в полной мере свойственна всемирная отзывчивость. «За всех расплачусь, за всех расплачусь», – писал советский поэт Владимир Маяковский. Нервные окончания стихов китайского поэта проходят сквозь бумагу, оставаясь в стройных знаках иероглифов, похожих на лес и горы в традиционных картинах китайских мастеров живописи.
Ощущение уникальности собственного народа даёт поэту и человеку возможность проникать в иные культуры. Цзиди Мацзя знакомит нас с церемониальным погребальным обрядом, где явлена мудрость не истончаемой связи поколений:
По обычаю ийцев, если умираетмать семейства, еёкремируют лежащей на правом боку.Считается, что в миредухов левая рука ей ещё понадобится,чтобы прясть.
Поэзия Цзиди Мацзя несёт яркое мужское начало, воспевая верную женственность, метафорически преображая действительность и преподнося то виденье мира, которое зачастую сокрыто от живущих сиюминутными страстями.
Стихотворение «Надпись в альбом» обращено к памяти о женщине, стремящейся к созиданию и не сломленной:
её имя —Цзикэ Цзинсымои в последних словах её было:Милый, нужно любить…
И вот строки из оды, посвящённой няне-китаянке:
осиротел этот свет не утратойобычной простой женщиныподлинно знавшей страданье и горе и скорбино в Даляншане щемяще беззвучной зарейистинный сын её иец заплачет о нейпусть в целом мире услышат рыдания горечь
Подобное настойчивое обращение к воспоминаниям детства, прапамяти рода было свойственно Владимиру Набокову, умевшему, по его словам, «заклинать и оживлять былое» («Другие берега»). Муза Памяти осеняет творчество современного китайского поэта. Обращаясь к стиху как к близкому другу, он выкликает душу народной поэзии, чьи корни питают современного поэта-варганиста:
соседи в округе затихли-уснулитолько мой стих не вернётсяночь напролёт жду его у ворот
о, море времени!откроешь ли ты мнегде тени смертных обрели забвенье?
Люди и звери вечно едины – «для эмпирей тотемы рождены» – в заклинании духов стихий звуком осмысляемым и ещё нами не разгаданным, скрывающимся за первозданной немотой:
давай идти со зверем дикимучаствовать в мистерии предвечнойне бойся ты ни голубых барановкосуль не бойся ты и леопардовони все только сыновья туманачто исчезают тихо на закатене разрушай той вечной тишинычто всюду здесь дыханьем духов полназдесь предки мёртвые со всех сторон сойдутсяпугаясь тени каждой невесомойзамедли ты шаги и осторожнейпо зелени ступай – то взор судьбыв секунды эти в полной тишинеуслышать можно тон иного мира
Мотив не проявленного, потустороннего мира у китайского поэта тесно связан с темой предков и духов животных. «Нет в мире разных душ и времени в нём нет», – писал в стихах Иван Бунин. «Здесь не я умирал – тот иной тоже я» («Наизнанку»), – говорит Цзиди Мацзя. Неперсонифицированные божества лирики поэта, где присутствует «Человек-невидимка», обволакивают душу сказочным миром:
тени длинные сплелисьпотеряв друг другакогда ночь опуститсяотворяю я дверив небо тихое гляжуна устах трепещетчто-то несказанное
Не правда ли, здесь можно разглядеть схожесть со стихотворением Фёдора Тютчева «Тени сизые смесились, цвет поблекнул, звук уснул…», где в полной мере выражено пантеистическое мировоззрение? Но отчего вдруг современный поэт называет своё существование едва ли не безысходным, а приходящие извне звуки – «Чёрной рапсодией»? Быть может, от осознания того, что трагедию и красоту мира невозможно искупить звуками? Вглядываясь в бездну, его лирический герой различает в хаосе не только светлое наследие прошлого, но и пугающее иное, стремясь ещё раз запечатлеть человеческое имя, когда вдруг «…в чуждом, неразгаданном, ночном. Он узнаёт наследье роковое» (Фёдор Тютчев), пред чем немеют уста:
о чёрный сон, укрой и защитипозволь пропасть в любви тебя ласкавшихдай превратиться в воздух или лучпозволь стать камнем, ртутью, бирючинойпускай железом стану или медьюслюдой или асбестом или в светлый фосфоря превращусь – о чёрный сон!глотай меня скорее растворидай сгинуть в милости твоей защитывели мне стать и лугом и скотинойкосулей или жаворонком или быть рыбинойогнивом или всадникомварганом стать, мабу и касечжуромо, чёрный сон, как стану пропадатьпрошу сыграй на цине грусть со смертьюЦзиди Мацзя – мне горестное имя
Переводчик Дмитрий Дерепа вослед поэту взыскует «потаённого слова» для точного, полнокровного перевода, и мне кажется, что, благодаря его труду, первозданные мелодия и мысль поэта во многом доходят до нас. Метафора делает образы зримыми, создаёт динамичные драматические картины:
в кровати замерлавдова притихшей кошкой
искомое слово моёкак камень мерцает в звездном убранствеи прямо за нимпророка глазазамкнули летучие тениискомое слово моёогнем сон жреца опаляетпод силу ему будить мёртвыхпровидеть всех тварей началомне нужно сыскатьпотаённое словоу горцев онов родной речи младенцусияет как символ надежды
Поэзия Цзиди Мацзя несёт подлинный гуманизм, потому что нелёгкие ответы на проклятые вопросы времени поэт ищет прежде всего внутри себя, пытая душу за поступки, совершённые другими.
да, век двадцатыйлишь честно тебя оглядевя понимаю как много загадокв твоей неизбежностивсе же вчера прояснил тычто будет завтра и кажешься схожимс обронённым богом с небесобоюдоострым мечом
Художественный мир Цзиди Мацзя олицетворяется образом шамана, передающего наследие певца-варганиста из рода в род. Голоса природы, предков и современников, преумноженные культурным наследием – всё это составляет неповторимый голос поэта, его пленительное своеобразие в мировой поэтической традиции.
Мелодия природы и мира призывает Память ради продолжения жизни.
звук мира исчезает навсегдапророчат глаза осени нам жаждуискать найти и верить в то что жизньлюбовью лишь и красотой спасётся
Страницаиз30
СкороКнижный режим
