VIII
Патмосов опять поднялся с постели, чуть рассвело, и опять прошел в кассу, где стоял сундук.
На этот раз он внимательно осмотрел дверь перегородки, после чего вернулся и заснул снова.
Богучаров разбудил его, и Патмосов у стола увидал неповоротливого Михея вместо Василия.
– Исполнено, – сказал, смеясь, Богучаров, – до вечера не будет!
– Отлично! – отозвался Патмосов и пошел умываться.
Михей подавал воду.
– А где ты был в тот вечер, когда артельщик за деньгами уехал! – спросил его Патмосов.
– Я‑то? – лениво ответил Михей. – На именинах был, у кума. Еремеем звать. Пошли с кучером вместе в семь часов, а вернулись к утру.
– Кто же в конторе оставался?
– А Василий.
– И дворник?
– Кирилл о ту пору у барина Тугаева находился. Дворник у них запил, а барыня боялась. Он и пошел.
– Значит, Василий один был?
– Один. Да у нас тихо. Стеречь нечего. Для формы только.
Патмосов отдал ему полотенце и вернулся в столовую.
Богучаров уже пил чай.
– Сегодня я весь день дома. Обедать в три часа будем, – сказал Богучаров, – а до той поры оба займемся.
Тотчас после чая Патмосов начал свои розыски. Он вынул из чемодана клещи и отвертку, опустил их в карман и, взяв шляпу с палкой и портфель, вышел из конторы, но, спустившись с лестницы, он пошел не к двери, а за лестницу, к маленькой дверке, ведущей в сухие погреба. С помощью клещей он выдернул один из пробоев и спустился по лесенке; потом открыл дверь налево и вошел в погреб. В погребе он провел с полчаса, после чего вышел, закрыл дверь, тщательно приладил пробой на прежнее место и осторожно пробрался в кухню.
Здесь он достал сапоги Михея и Василия и подошел к столу. В портфеле у него оказалось два восковых снимка со следов.
Он аккуратно примерил к ним сапоги. Лицо его выразило удовольствие.
Он поставил сапоги на место и затем с ловкостью заправского вора отвинтил петли у сундуков Михея и Василия, а затем без труда поднял крышки и стал шарить в сундуках.
После чего он привел сундуки в прежний вид, задвинул их на прежние места и вышел на лестницу.
Тихо насвистывая, что у него всегда служило признаком хорошего настроения, он вернулся в контору и обратился к Богучарову:
– Не можете ли вы мне устроить железный щуп. Знаете, палку, на конце острую, аршина в полтора.
– Скоро?
– Хоть сейчас, – ответил Патмосов.
– Ну, сейчас не успею, а к обеду!
– Отлично! А теперь я выйду.
– В три часа обед!
– Не опоздаю!
Патмосов направился к жене Матвеева.
Она сидела на ступеньке крыльца и, смеясь, весело говорила с чертежником.
Увидя сыщика, она страшно сконфузилась не то за свой смех, не то за собеседника и, торопливо поднявшись, спросила:
– По делу, верно?
– На одну минуту, – предупредил Патмосов и, вынув из кармана крошечный сверток, подал его Матвеевой: – Не узнаете ли?
Она с недоумением развернула бумажку и тотчас вскрикнула:
– Запонка Корнила Матвеича!
– Вы уверены?
– Как же! У него эта зацепка ослабла, и она раз выпала из рукава.
Патмосов взял от нее запонку и спрятал ее в жилетный карман.
– Благодарю вас. Больше ничего, – сказал он.
– Вы бы хоть чаю откушали…
– Некогда мне. Всего хорошего!
Патмосов вышел, и лицо его светилось торжеством победы.
Он опять вернулся в контору.
– Ну, вот вам и шест! – сказал Богучаров, указывая на угол.
Патмосов радостно ухватился за него, торопливо вышел и снова спустился в погреб.
К трем часам он вернулся с довольным лицом.
– Узнали что‑то!
– Все, – ответил, смеясь, Патмосов и прибавил: – Кроме главного! Да, еще просьба: не можете ли вы весь завтрашний день никого не отпускать из конторы: ни Михея, ни Василия, ни дворника, ни кучера?
Богучаров кивнул.
– И еще! Скажите, пожалуйста, Василию и всем, что вы хотите его перевести.
– То есть как?
– Ну, на хорошее место в Петербург, Москву, в Сибирь, что ли! Только совсем отсюда, и подальше.
– С Машей? – засмеялся Богучаров.
– Можете и с нею. Вообще переводите в награду.
– Хорошо. Только что это вы задумали? Не Василий же?..
– Он, видите ли, необходим мне, – сказал Патмосов, – а слух этот, чтобы других успокоить! – и он тихо засмеялся.