11. Мальчик с фантазиями
Мы приближались к лагерю. Нинка Краснова задумалась о чем-то своем девчоночьем и больше не докучала мне дурацкими вопросами. Слева показалась старая знакомая – большая раздвоенная осина, похожая на увеличенную до неимоверных размеров рогатку. Если привязать к ней в несколько слоев хорошую бинтовую резину, натянуть вдвоем или втроем, вложить футбольный мяч и жахнуть, то можно, наверное, дострельнуть до «Вострякова». Стоит себе человек на платформе, ждет электричку, никого не трогает – и вдруг ему с неба бабах в голову. Кто? Что? Откуда? Неизвестно. Моток резины в аптеке стоит 67 копеек, а таких надо штуки четыре. Кожаный мяч в «Спорттоварах» обойдется в восемь рублей. Итого: 10.68. Целое состояние! Можно, конечно, использовать лагерный мяч, но он со шнуровкой, которая дубеет, если намокла, а это опасно: Губарев из второго отряда сыграл головой – потом ему на лоб шесть швов наложили. К тому же на казенном инвентаре нацарапано: «пл Дружба». Если докопаются – можно запросто в детскую комнату милиции угодить. Какая же иногда чепуха в голову лезет! Точно в мозгах сидит озорной чертик и подбивает на разные пакости.
И тут мне страшно захотелось оглянуться на Ирму. Просто невтерпеж! Пишется, кстати, без мягкого знака, а «настежь», наоборот, – с мягким. Но я удержался, решил воспитывать в себе силу воли. Кто знает, возможно, в армии я буду разведчиком и, если попаду в плен к поджигателям войны, должен держаться мужественно, как Зоя Космодемьянская. Но мне после пыток, конечно, удастся бежать, да еще прихватив с собой очень секретные документы. За это я получу медаль, как горнист Кудряшин, а еще лучше – орден. Тогда Ирма будет смотреть на меня так же, как Маргарита смотрела на него, когда он вдруг приехал к нам в лагерь на побывку. Вообще-то, мне нравится Красная Звезда, солидная награда, но она крепится к одежде с помощью нарезного штыря и закручивающегося «барашка», поэтому пиджак надо протыкать насквозь, после чего остается заметная дырка. Лида такой порчи гардероба просто не переживет, она и брошку-то к новому платью с ужасом прикалывает. Поэтому пусть лучше – медаль «За отвагу», колодка держится на булавке и заметных следов не оставляет.
Наша колонна растянулась по ночному лесу. Луна снова вынырнула из-за облаков, и в бредущих тенях можно было различить знакомые силуэты. Впереди шагали, взявшись за руки и живо переговариваясь, Борька Пфердман и Сонька Поступальская. Когда я впервые увидел их в позапрошлом году, подумал: брат и сестра, очень уж похожи, да и ухватки, словечки, жесты – одинаковые. Оказалось, даже не родственники. Но когда к Борьке приезжает мамаша – толстая, усатая дама с черносливовыми глазами, она первым делом квохчет: «А где же наша Сонечка?!» И, обнаружив, обнимает ее, как дочь. А когда появляется папаша Поступальский, жутко похожий на молодого Аркадия Райкина из кинофильма «Мы с вами где-то встречались», он тут же вопрошает: «Где же наш Боренька?» и, найдя Пферда, долго, с уважением жмет ему руку. Дружный все-таки народ – евреи! Лида говорит, они везде и всюду держатся друг за друга, и я почему-то представляю себе веселую «Летку-енку», обвившую весь земной шар!
Приглядевшись, я увидел и моего друга Лемешева, он размахивал руками и смешил, как обычно, Ленку Бокову – жуткую хохотушку, ей только палец покажи – она уже заливается. С ней любой тупица будет чувствовать себя остряком вроде Бориса Брунова. Башашкин с ним знаком и уверяет, что в обычной жизни знаменитый конферансье хмурый и немногословный, а любимая его поговорка: «Шутки денег стоят».
Я все-таки не выдержал, оглянулся и с радостью обнаружил, что Ирма идет теперь рядом с Аркой Тевекелян. Отверженный Аркашка вместе с Голубом замыкают строй, пинками подгоняя отстающих – Засухина и Жиртреста, особенно старается, конечно же, наш тираннозавр. Жаль, я не видел, как Несмеяна дала ему от ворот поворот. Наш вожатый по своему обыкновению делает вид, будто не замечает произвола взбешенного отставкой Жаринова, Коля шарит по темной чаще дальнобойным фонарем, выхватывая замысловатые сплетения ветвей, похожие на чудовищ.
Когда колонна изогнулась на повороте, я увидел Эмаль, она шла впереди, пытаясь своим слабым фонариком освещать дорогу, но блеклый пучок света терялся во мраке. Неугомонный Голуб решил созорничать и направил мощный луч на воспитательницу, причем на нижнюю, выпуклую часть ее фигуры. Она, конечно, заметила это хулиганство и полусердито погрозила напарнику пальцем. Странно все-таки: Эмма Львовна намного старше, а позволяет ему разные глупые штучки, будто они ровесники…
– Смотри, снова эти глаза! – взвизгнула Нинка и испуганно прижалась ко мне.
– Где? – уточнил я, отстраняясь.
– Пропали. Только что были. Ты спишь на ходу, что ли?
– Нет, я думаю.
– О чем же ты думаешь? – спросила Краснова.
– Так, вообще.
– И часто ты думаешь?
– Всегда. А ты?
– Я? Иногда.
– А когда не думаешь, что у тебя в голове? – поинтересовался я.
– Не знаю. Так, воспоминания какие-нибудь. Если я не думаю, я вспоминаю.
– О чем?
– Обо всем. Перед тем как появились глаза, я вспоминала, как мы с мамой ходили в цирк. А еще раньше про мамины новые туфли, которые мне еще велики, но совсем немножко. У меня большая нога. Видно, в отца.
– А вот скажи, твой отец ругается, если мать покупает себе что-нибудь без спросу?
– Никогда.
– Он добрый?
– Понятия не имею. У меня его нет.
– А был?
– Конечно. Дети на грядках не растут. Но я его не помню.
– Совсем?
– Абсолютно. Я же ясельная была, когда он смылся.
– Но, может, фотографии остались?
– Нет, мама все порвала и выбросила. Завалялся какой-то клочок: щека с ухом. Но, знаешь, отец мне иногда снится, только я наутро всегда забываю, как он выглядел.
– Как? Щека с ухом.
– Самый остроумный, да?
– Извини… А знаешь… ты в следующий раз постарайся запомнить, на какого актера он был похож во сне. Так легче потом вспомнить! Все люди смахивают на каких-нибудь артистов. Вот мой отец в молодости был вылитый пятнадцатилетний капитан. Забыл фамилию.
– Всеволод Ларионов!
– Точно!
– Ну ты и фантазер, Шаляпин! Новый подвиг придумал?
– Почти, – соврал я и снова оглянулся на Несмеяну.
Мне вдруг показалось, что наш оживленный разговор с Нинкой ей не очень-то нравится. Заметив мой взгляд, Комолова тут же сделала вид, будто она страшно увлечена беседой с Аркой, и даже положила ей руку на плечо. Нет, конечно, мне померещилось. С чего бы это гордой Ирме переживать, что я оказался в паре с этой болтуньей Красновой?
– Ну, скажи, скажи: Ыня победит Фантомаса? – снова пристала ко мне Нинка.
– Они подружатся.
– Врешь!
– Посмотрим. У вас много зубной пасты осталось?
– Есть кое-что. А ты будешь все-таки в почту играть?
– Наверное. Что еще остается делать? Спать-то нельзя.
– Хочешь, я тебе напишу?
– Уже спрашивала.
– Если не хочешь – так и скажи! – надулась она. – А твои сказки про Ыню мне вообще по барабану! Понял?
– Понял.
С тех пор как я напугал всех жуткой историей про непослушную девочку-сиротку, покоя мне не стало. После отбоя и даже иногда во время тихого часа от меня требовали все новых и новых страшных рассказов. Первое время я попросту переиначивал, добавляя красочные подробности и леденящие детали, известные всем пионерам страшилки про черную ленту, кровавое пятно, зеленую пластинку, фиолетовые занавески, синее пианино, стеклянную куклу, желтые глаза, пирожки с человечиной, черные тюльпаны, бабушку с копытом, трамвай с красными шторками, белые туфли с ядовитыми гвоздями, оживающий ночью портрет, ядовитое голубое печенье…
Удивительное дело: чем страшнее получалась у меня небылица, чем сильнее дрожали слушатели, чем ужаснее монстры мерещились за темным окном, тем безмятежнее засыпала потом палата, чтобы утром счастливой улыбкой встретить радостное утро и солнечных зайчиков на стене.
Честно говоря, заранее я сюжет не придумывал, он как-то сам собой всплывал в голове, едва я начинал рассказывать, спросив предварительно:
– А на чем мы вчера остановились?
– На плотоядном платье.
О, это была классная байка – про то, как один портной, завербованный чертями, сшил платье, которое незаметно буквально до скелета съедало того, кто его надевал: сначала маму, потом бабушку, а потом и девочку, ей, горемыке, обновка досталась в наследство.
– Ладно, Нинка, не злись! – попросил я.
– Вот еще! С какой стати? Я и не злюсь. А скажи, откуда ты узнал про кольцо с перламутром? У моей мамы есть такое кольцо.
– Я и не знал. Придумал. Из головы. А ты и эту мою страшилку знаешь?
– Конечно! Лемешев все твои истории пересказывает Ленке Боковой, а она потом нам.
– Так вот почему она к нему все время бегает!
– Конечно! Мы ей поручили. Она у нас как связная в партизанском отряде. А ты что подумал?
– Ничего я не подумал.
– Комоловой, между прочим, твои истории совсем даже не нравятся.
– Почему это?
– Можешь сам у нее спросить.
– И про колечко с перламутром тоже не понравилось?
– Нет! Она сказала, что ты мальчик с болезненной фантазией… – фыркнула Нинка и отвернулась.
Странно, я-то считал историю про то, как две одноклассницы пошли гулять в Сокольники и попали в жуткую передрягу, вершиной своего творчества. Даже самые выдержанные пацаны из нашего отряда, слушая эту мою страшилку, тряслись, как осиновые листы.
– Шаляпин, ты просто новый Хичкок! – похвалил Лемешев, который благодаря своей библиотечной мамаше, знает много странных слов.
– Да, получилось ништяк! – подтвердил Хабидулин.
– До великого Хичкока Шляпе еще как до Луны! – ревниво возразил осведомленный Пферд.
– Посмотрим, посмотрим, – солидно отозвался я, понятия не имея, кто такой Хичкок.