2
Когда бабушка Маня сошлась с дедом Жоржиком, меня еще не было на белом свете. Представить себе, что чувствует человек после смерти, очень легко, достаточно вспомнить, что ты чувствовал до рождения. Ничего. Почему же «ничего» до рождения это не страшно, а «ничего» после смерти страшно? Непонятная история… У родителей спрашивать бессмысленно, у преподавателей тем более.
Одно из первых ярких впечатлений моего младенчества – Жоржикова сапожная лапка, которую я считал «костяной ногой» Бабы-яги и жутко боялся.
– Не хочешь манную кашу? А где там костяная нога? Идет! Тук-тук-тук!
И каша съедалась мгновенно. Дед подрабатывал ремонтом обуви на дому.
О том, что бабушка Маня и Жоржик каждое лето уезжают далеко-далеко, на таинственную Волгу, я, конечно, знал. Во-первых, оттуда они привозили очень вкусное малиновое и черничное варенье, а также соленые и сушеные грибы. Во-вторых, Жоржик обещал: подрастешь, обязательно возьмем тебя с собой! И мне потом снилось, как мы с ним пробираемся сквозь заросли, похожие на джунгли, вокруг поют желтые птицы, а под ногами растет крупная рубиновая клубника, как в огороде детсадовской дачи, куда меня отправляли с июня по август.
Настало последнее лето перед школой, и на детсадовскую дачу меня не взяли: переросток – семь лет. На семейном совете родители решили, чтобы я хорошенько отдохнул перед школой, отпустить меня на Волгу с бабушкой Маней и Жоржиком. Начались суета и нервные сборы. Вещей оказалось очень много, в основном съестные припасы, поэтому от Рыкунова переулка до Химок ехали на такси, и Лида с ужасом следила, как бегут-стрекочут в окошечке счетчика цифры, показывая, сколько придется заплатить.
– Товарищ водитель, а у вас таксометр правильно работает? – осторожно спросила она, когда сумма приблизилась к двум рублям.
– Не волнуйтесь, гражданочка, лишнего не возьмем! – весело обернулся он, и я заметил на тулье его фуражки кокарду с буквой «Т».
От прекрасного здания Северного речного вокзала, с колоннами и высоким шпилем, мы спустились по широкой лестнице к воде, шлепавшей мутными волнами о гранитный причал, и заняли очередь к трапу. Хлипкие досочки с тонкими перилами показались мне ненадежными, к тому же внизу зловеще плескалась черная вода, и я уперся: не пойду!
– Граждане, не создавайте пробку! – строго проголосил рупор.
– Не дури! – рявкнул отец.
– Юрочка, не бойся! – взмолилась маман. – Тут график! Людей задерживаем!
– Я и не боюсь! – ответил я, намертво вцепившись в ограду.
– А вон смотри – уточка! – ахнула бабушка.
– Где? – встрепенулся я.
Моего секундного любопытства хватило на то, чтобы здоровенный матрос в тельняшке подхватил меня под мышки и мгновенно перенес на борт.
– И делов-то! – засмеялся гигант, поставив меня на железную палубу.
Колесный пароход «Эрнст Тельман» шел в Саратов с первой остановкой в Кимрах. Мы медленно отвалили от причала. С берега нам махали руками и платочками, мы, конечно, отвечали, посылая воздушные поцелуи. Жоржик высоко поднял меня на руках, показывая безутешным родителям, что я в полном порядке. Лида на берегу не выдержала и захныкала, уткнувшись в плечо Тимофеича, который хмурился, чтобы скрыть печаль разлуки с сыном. Чайки, кружащие над водой, казалось, передразнивали своими жалобными криками плач расстающихся людей.
Теплоход выбрался на середину реки, и путешествие началось. Справа по борту показались сначала голенастые портовые краны, грузившие на баржи бревна, песок, щебень, а потом пошли кирпичные дома, они стояли так близко к воде, что с балкона можно было удить рыбу. Но вскоре город кончился, и открылись совершенно сельские виды с лугами и пасущимися коровами, а потом лес вплотную обступил узкий, ровный канал.
– «А по бокам-то все косточки русские…» – задумчиво произнес пассажир в круглых очках.
Я стал пытливо вглядываться в берега, выложенные осклизлыми камнями, надеясь обнаружить кость или даже череп. Бесполезно: кроме коряг и мусора, ничего высмотреть не удалось. Мы не столько плыли, сколько поднимались вместе с водой во влажных бетонных застенках, дожидаясь, когда медленно отворятся огромные, как в замке великанов, ворота и теплоход медленно выйдет на ветреный простор водохранилища. Моря я тогда еще не видел, и мне даже не приходило в голову, что река может быть почти безбрежной.
– А если вода прорвет ворота? – забеспокоился я.
– Не прорвет, – успокоил Жоржик. – Видал, какие толстые!
– Это вы зря, – скорбно возразил пассажир в круглых очках. – Бывали случаи… Целые деревни смывало!
Наконец шлюз пройден, вокруг водная ширь, а над гладью реют, следуя за нами, крикливые чайки. Я скормил им полбублика. Они наперегонки хватали куски прямо в воздухе.
– Это ты, малец, зря, – упрекнул, проходя мимо, знакомый матрос. – Им рыбу есть положено. Привыкнут к хлебу, и каюк.
Искренне испугавшись за судьбу больших белых птиц, оставшуюся часть бублика я съел сам. В каюте меня определили на самую верхнюю полку, и я сразу забеспокоился, что она не выдержит моего веса, ночью обрушится – я упаду на пол и расшибусь. Жоржик выслушал мои опасения и объяснил, что на борту все продумано, рассчитано инженерами, в том числе грузоподъемность сидений и спальных мест.
– А вдруг инженер ошибся? – предположил я.
– Не исключено… – кивнул очкарик. – Люди уже калечились…
– Не ошибся, мальчик, не ошибся, – с другой верхней полки свесился толстый гражданин. – Лезь – не бойся! – И он в подтверждение полной безопасности высунул из-под одеяла свою ногу невероятного размера.
Я не без трепета забрался наверх, накрылся с головой, но решил на всякий случай не спать, чтобы успеть схватиться за медную скобу, привинченную к стене каюты. И уже через пять минут дрых, как сурок. На этом мои воспоминания о первой поездке на Волгу затемняются, а точнее, заслоняются вторым летом, когда с нами в Селищи отправились Тимофеич с Лидой.
…Чуть свет меня растолкали, я спросонья не узнал темной каюты, не мог понять, в чем дело, и надел штаны задом наперед.
– Кимры! Скорее! Останемся! – нервничала маман. – Следующая остановка Углич!
Отец вынес меня по трапу на плече. Городок только начинал просыпаться, с утренней хрипотцой голосили петухи, трава под ногами брызгала росой, вода, прозрачная после ночного покоя, чуть шевелилась на сером песке. Берега, словно мостик, соединяла рыжая искристая дорожка, тянущаяся от солнца – оно медленно вставало над лесом. Вверх от причала уходила булыжная улочка, застроенная такими же домиками, что и наш Рыкунов переулок: первый этаж кирпичный, второй из бревен, только наличники здесь отличались затейливой курчавостью.
От Кимр до Селищ два раза в день – утром и вечером – отправлялся катер, шел он примерно час, причем, как московский автобус, то и дело приставая к понтонам и голубым дебаркадерам, выпуская и принимая пассажиров. Вот только остановки по радио никто не объявлял, да еще всякий раз выносили на берег деревянные лотки с буханками, которые пахли так, что текли слюнки. У пристаней хлеб встречали на подводах, запряженных покорно кивающими лошадками.
– А мы не пропустим нашу станцию? – забеспокоился я.
– Не волнуйся, – улыбнулся Жоржик. – На Волге, как в метро, все пристани особенные. Ты же «Новослободскую» с «Новокузнецкой» не перепутаешь?
Сначала мимо тянулись низкие, луговые берега, а потом пошли высокие глиняные обрывы. По обеим сторонам виднелись деревни, спускавшиеся к самой воде. Кое-где лежали вытащенные на песок лодки. Глядя на них, Жоржик мечтательно вздыхал и безнадежно качал головой. Я рассматривал темные избы под серебристой дранкой, мостки, уходившие в реку, колодезные журавли, издали напоминающие карандаши в «козьих ножках», такими пользуются чтобы начертить ровный круг. Попадались развалины из темно-красного кирпича, поросшие молодыми деревцами. Это, как мне объяснили, бывшие церкви, на некоторых еще виднелись ржавые каркасы куполов. Иные пассажиры на них крестились. Только возле Белого Городка целехонькая голубенькая церковь красовалась на отмели, сияя золотом узорных крестов.
– Зачем же их сломали? – тихо спросил я Лиду, кивая на очередные руины.
– Бога нет, вот и сломали, чтобы людей с толку не сбивали.
– Приделали бы звезды вместо крестов, как в Кремле, и все дела! – возразил я. – Ломать-то зачем?
– Ты думаешь? – Она посмотрела на меня с удивлением, судя по всему, эта простая мысль никогда ей в голову не приходила.
За резким поворотом реки открылся длинный глиняный обрыв с высокими березами и бликующими на солнышке деревенскими окнами. А там, где берег спускался к заливу, виднелся коричневый понтон, с которого местные удили рыбу.
– Селищи! – выдохнул Жоржик со скупым восторгом.
– А нас встречают? – забеспокоилась опасливая Лида.
– Ты Фурцева, что ли? – буркнул хмурый Тимофеич, вчера он с Жоржиком основательно отметил начало отпуска.
Катер толкнул бортом содрогнувшуюся пристань, и мы сошли на гулкую железную поверхность. Пассажиры, схватив поклажу, заторопились вниз по дощатым сходням на отмель, а потом вверх по деревянной лестнице. И только один мужичок в брезентовом плаще с капюшоном задержался:
– Жор, ты, что ли?
– Васька!
Они обнялись, похлопывая друг друга по спинам с такой силой, с какой помогают поперхнувшемуся.
– В родные места потянуло? Где остановитесь?
– Нонче у Шурки Коршеевой. У Захаровых тесновато. Эвона какой выводок! – Жоржик показал на нас, и я обратил внимание, что он вдруг начал разговаривать как-то по-деревенски.
– Дело! – Василий пожал руки Тимофеичу, Лиде и бабушке, а меня погладил по голове. – Грибы как раз пошли. Заглядывай! – пригласил он и заторопился.
А мы остались на пристани с бесчисленными сумками и коробками, так как везли с собой еды на месяц: тушенку, крупы, макароны, сгущенку, даже яйца, хотя в деревне куры, я заметил еще в первый приезд, буквально шныряют под ногами и несутся где попало. Из разговоров взрослых стало ясно: мало поднять вещи с берега по крутояру, надо потом еще пройти с ними чуть не полдеревни. В прошлом году мы останавливались у других хозяев, вблизи пристани, рядом с магазином, да еще нас подвез на телеге со свежим хлебом Кузьмич, тоже друг дедушкиного детства.
– Юрку оставим сторожить, а сами в три приема перетаскаем, – предложил Тимофеич.
– Все руки оборвем! – заскулила Лида.
– Я сейчас, – пообещал Жоржик и побежал догонять Василия.
Взрослые уже начали волноваться, как вдруг с воды донесся плеск и скрип уключин. Егор Петрович, умело управляя веслами, с разгону уткнулся смоленым носом в песок, и они с Тимофеичем быстро перекидали наш багаж в осевшую лодку. Дед глянул на борт, едва поднимавшийся над водой, покачал головой и махнул мне рукой:
– Юрка, лезь сюда! – Он посадил меня на кучу скарба. – Остальные берегом!
Жоржик с трудом оттолкнулся от дна веслом, и мы поплыли вдоль обрыва, по которому гуськом вдоль изб шли Тимофеич, Лида и бабушка. Я послал им снисходительный воздушный поцелуй.
– Эвона, наш дом – третий с краю, – показал Жоржик, забирая подальше от берега, что меня встревожило, ведь я тогда еще не умел плавать. – Здесь камни… – объяснил он свой маневр.
Перед отъездом мне в «Детском мире» купили резиновый круг за рубль двадцать копеек, самый дешевый.
– Может, возьмем подороже? – засомневалась Лида.
– Зачем? – удивился Тимофеич. – Пусть учится плавать! Парню в армию идти.
Круг мне сразу не понравился. Во-первых, он был девчачий, весь в каких-то розовых виньетках, во-вторых, от него пахло галошами, а если сильно надавить, из дырочки вместе с воздухом струился какой-то белый порошок, и это напоминало мне один неприятный случай. Как-то родители ушли в кино, оставив меня дома одного. Не помню уж зачем, я поднял матрац их кровати и нашел там странные квадратные пакетики с розовыми буквами, один был надорван, а внутри обнаружился скатанный, как чулок, резиновый шарик, но не красный или синий, а белый. Понятно: родители купили мне подарок и спрятали до майских праздников. Я решил, ничего страшного не произойдет, если один из них я надую. Сказано – сделано. Шарик увеличился до размеров дыньки-колхозницы, а потом оглушительно лопнул, оставив в воздухе белое облачко, какое бывает, если встряхнуть сухую тряпку для стирания мела с доски. Хлопок мне понравился, я стал испытывать, до каких размеров можно надувать эти странные пузыри, и не успокоился, пока не испытал почти весь запас.
Родители вернулись, когда я, надув и перевязав ниткой последний шарик, подталкивал его вверх, недоумевая, почему он в отличие от тех, что продают и накачивают газом на улице, не хочет подниматься к потолку.
– Это еще что такое?! – побагровел Тимофеич и стал нервно расстегивать ремень на брюках.
– Ладно, Миш, – схватила его за руку Лида. – Не надо из-за двухкопеечной ерунды ребенка наказывать. Он еще не понимает…
– Дело не в копейках! Почему без спросу?
– А ты бы разрешил? – Она как-то странно улыбнулась и погрозила мне пальцем. – Зачем ты это сделал?
– Что?
– Надул.
– Но это же шарики.
– Нет.
– А что же тогда?
– Что бы то ни было – без спросу нельзя. Будешь наказан.
Ремень остался в брюках, а меня до ужина поставили в угол.
…В общем, поначалу, надев на себя через голову круг, я под наблюдением Лиды барахтался у самого берега, ожидая, когда пройдет теплоход, чтобы покачаться на волнах. Самые большие валы катились от четырехпалубного «Советского Союза», они могли даже вынести тебя на серый песок, усеянный радужными осколками, остатками сокровищ Стеньки Разина, атаман утопил их в Волге-матушке, чтобы не достались эксплуататорам. Так, по крайней мере, объяснял мне Жоржик. Лида же потом сказала, что это перламутр, и я собирал его в круглую жестяную коробку из-под леденцов.
Рядом со мной в воде барахтался (тоже под надзором мамаши) Эдик, мой ровесник, приехавший к бабушке из Ленинграда. Их дом был вторым от околицы. Эдику купили дорогой круг, обтянутый болоньевой оболочкой и оплетенный витым шнуром, в который можно продеть для надежности руки. Стоила такая роскошь, как уверяла мамаша, почти пять рублей.
– За обычный круг? – ахнула Лида, округлив глаза.
– Во-первых, не обычный, а импортный, а во-вторых, мне для ребенка ничего не жалко!
– И где же ваш муж работает?
– По снабжению.
– Ну, понятно.
Плавать без круга я научился через год, в два приема. Но про это потом.
…Жоржик умело причалил к берегу возле крутой деревяной лестницы с гнилыми ступеньками. Встав цепочкой, мы постепенно переправили весь багаж снизу вверх. У калитки нас ждала загорелая, морщинистая, но не старая еще женщина в темной косынке.
– Ну чисто погорельцы! – улыбнулась она, и я заметил, что морщины у нее в глубине белые. – Ты, сорванец, чего жмешься?
– А где тут у вас туалет? – жалобно спросил я.
– Эвона! – Она показала на огромные лопухи у забора и громко засмеялась.