Тэм О'Шэнтер

Купцов давно уж нет и следу,
Давно зашел сосед к соседу,
Народ к заставе потянул  –
И стих базара шум и гул.
И вот – довольны и счастливы  –
Уселись мы за кружкой пива,
Забыв длину шотландских миль,
Ручьи, и мох болот, и пыль
Дорог, что нас домой ведут,
Где доны нас давно, чай, ждут,
Где гневно блещут их глаза,
На лбу сбирается гроза…
Тэм служит нам живым примером,
Что нужно днём прощаться с Эром.
(Старинный Эр наш всем известен:
«Эр, где народ красив и честен»).
Ты, Тэм, глупее всех на свете:
Ты пренебрёг советом Кэтти!
Не говорила-ли она,
Что ты – пивной котёл без дна,
Что ты – негодник, пустомеля,
Пьян вплоть от мая до апреля!
Везёшь-ли к мельнику зерно,
Пропьёшь и куль с ним за одно!
Пойдёшь-ли в кузню за подковой,
От кузнеца придёшь с обновой,
И даже – просто грех и срам  –
Пойдёшь в субботу в Божий храм  –
С дьячком напьёшься накануне
Святого дня… Утонешь в Дуне,
Иль – будут ночки потемней  –
Утащит ведьма в Элловей.
Мистрисс! мне кажется, что, право,
Все жёны судят очень здраво,
И что ума в том капли нет,
Кто презирает их совет!
Однако, к делу: в эту ночь
Наш Тэм конечно был не прочь,
Продавши выгодно скотину,
Подсесть к весёлому камину,
Где старый друг наш Джони Сортер
Давно уж пенил добрый портер.
А Тэма Джон любил, как брат,
И всякий день с ним пить был рад.
Темненько стало. До двора
Оно давно бы уж нора,
Да эль так хмелен становился,
Что Тэм в хозяйку вдруг влюбился.
А Джон молол им разный вздор
И хохотал, как целый хор.
Вот дождь пошел, гроза бушует;
А Тэм и в ус себе не дует.
Забота с зависти взбесилась
И в кружке с элем утопилась.
Но как пчела с лип носит мёд,
Так время радость унесёт!
Как царь, наш Шэнтер счастлив был,
Что злое горе победил.
Но радость – мак: цветёт – блестит;
Сорвёшь – и венчик облетит;
Падёт-ли снег на зыбь пруда  –
Блеснёт – и тает навсегда;
Так в небе гаснут метеоры,
На миг прельщая наши взоры;
Так неба ясную лазурь
Мрачит дыханье зимних бурь.
Но время мчится: между-тем,
Пока домой собрался Тэм,
Пробило полночь. В этот час,
Когда последний свет погас,
Не дай Господь когда-нибудь
Нам, грешникам, пускаться в путь!
А ветер свищет, воет, стонет
И облака по небу гонит.
Так ярко молния блестит,
Протяжно глухо гром гремит,
Дитя – и тот бы догадался,
Что верно дьявол разыгрался.
Тэм оседлал кривую Мэг,
(На ней он ездил весь свой век)
И, несмотря на мрак и грязь,
Пустился в путь благословясь.
Дорогой он то распевал,
То шапку на́ лоб надвигал,
Не то смотрел по сторонам.
Чтоб не попасться колдунам:
Уж скоро будет Элловей,
Жилище сов, притон чертей.
Но вот уж он и брод минул,
Где бедный чэпман утопул.
А вот и две сухие ели,
Где растянулся пьяный Черли;
А здесь, недели две спустя,
Нашли убитое дитя;
А тут – недавно уж случилось  –
У Мёнга тётка утопилась;
А там и Дун уж засверкал…
Вдруг громче грохот бури стал,
Раскати грома чаще, ближе,
И змеи молний вьются ниже:
То сквозь берёзовых ветвей
Явился страшный Элловей,
Сверкнув лучом из каждой щели…
Внутри скакали, выли, пели.
О, Джон Ячменное-Зерно,
Как ты отважно и сильно!
Мы с водки так-то храбры станем,
Что чёрту прямо в харю взглянем!
А так-как Тэм всё эль тянул,
То чёрта верно-б не струхнул.
Вдруг Мэг, как вкопанная стала:
Тэм ей кулак – она заржала
И мчится прямо на огни.
Что ж там увидели они?
При блеске свечек и луны
Плясали черти, колдуны  –
Да не французские кадрили,
А просто – джиг, горнпайп да рили.
На подоконнике в прихожей
Сидел Ольд-Ник с звериной рожей  –
Косматый пёс – и с ревом, свистом
(Он у чертей был бандуристом)
Давил волынку, что есть силы:
Тряслись подгнившие стропилы.
У стен стояли там два гроба,
Окружены чертями оба;
А сам мертвец, в одежде белой,
В руке холодно-посинелой
Держал свечу… Но еще то ли
Увидел Тэм наш на престоле?
Там, меж преступников казнённых,
И двух младенцев некрещённых,
Злодей зарезанный лежал
И, рот разинув, издыхал.
Потом лежал палаш кровавый,
Томагаук и ножик ржавый,
Которым – даже грех сказать  –
Зарезал сын родную мать…
И видно, как к кровавой стали
Седые волосы пристали.
А там – три трупа адвокатов,
Как платья нищего, в заплатах,
И столько разных харь и рож,
Что им и рифм-то не найдёшь.
Наш Тэм стоит полуживой,
А там всё громче свист и вой;
Ревёт, трубит владыка Ада,
И черти пляшут до упада,
А с ними старые яги,
Кто без руки, кто без ноги,
Швырнув засаленные шали,
В одних рубашках танцевали.
Ну, Тэм, скажи мне без издевки,
Что если б там всё были девки,
Да не в фланелевом тряпье,
А в чистом тоненьком белье?
Я прозакладывать готов
Всё, что ты хочешь, что штанов
Не пожалеть стащить бы с ляжек,
Чтоб хоть взглянуть на этих пташек.
Но и яги и колдуны
Так были дряблы и смешны
И так вертелись на клюках,
Что хоть кого бы пронял страх.
Но Тэм хитёр: меж гадких рожей
Сейчас одну нашёл моложе.
(Она была здесь в первый раз,
Хоть много сделала проказ
На взморье Кэррика. Глядишь,
То подгрызёт ячмень, как мышь,
То со двора бычка сведёт,
То лодку в щепки разобьёт.)
Ея худая рубашонка,
Как у трехлетнего ребёнка,
Была и куца и толста  –
Ну, из пайслейского холста.
Не знала то старушка Гренни,
Когда она для крошки Ненни
За шиллинг – всё её добро  –
Холста купила в Вильборё.
Здесь, Муза, мы должны расстаться:
Тебе ведь верно не удастся
Воспеть, как нагло стала Ненни
Теперь вывёртывать колени.
Наш Тэм стоял, как бы прикован,
Бесовской пляской очарован,
Как вдруг сам мистер Сатана
Спрыгнув с высокого окна,
Так стал кувыркаться, пострел,
Что Тэмми мой не утерпел
И крикнул: «Славно, старый Ник!»
Тут всё потухло в тот же миг.
И Мэг не сделала и шага,
Как вся бесовская ватага
За ней пустилась. Как норой
Летит, жужжа, пчелиный рой,
Как мышку кот подстерегает,
И – цап-царап: за нос хватает,
Или толпа бежит, как скоро
Заслышит крик: «держите вора!»
Так Мэг пустилась, а за ней
Ватага леших и чертей.
Ах, Тэм! ах, Тэм! попал в беду  –
Поджарит чёрт тебя в аду!
И Кэт тебя уж не дождётся  –
Кот вдовий чепчик шить придётся.
Мчись, Мэг, пока не упадёшь  –
Ты счастье Шэнтера несёшь!
Скорей на мост, не то так к броду:
Чёрт не летает через воду.
Или тебе твой хвост не мил?
Но, ах и хвоста и след простыл.
Опередив всю чертовщину,
Ей Пенни прыгнула на спину,
И уж у самого моста  –
У Мэгги не было хвоста.
Наш Тэм, от страха чуть живой,
Приехал к утру уж домой.
Но Мэгги… ах, восплачем, Муаа!
На веки сделалась кургуза.
Ну, а теперь-то не пора-ли
Нам приступить уж и к морали?
Кто любит лишнее хлебнуть,
Да к куцым юбкам заглянуть  –
Смотри, чтоб с ним того ж не было,
Что с там о'шентровой кобылой.
Перевод В. Костомарова (1875)
СкороКнижный режим