5
Я повел ребят в свой кубрик – так я называл маленькую кладовку на самом последнем этаже. Двери у кладовки не было, но дверной проем загораживал тяжеленный шкаф на ножках. Я по-пластунски пролезал под ним и оказывался у себя, внутри. В кладовке было два окошечка, маленьких и узких, но выходящих прямо в конференц-зал. Я часто здесь сидел и слушал заседания, на которые меня не пускали. Окошки были прямо под потолком, над кафедрой, и поэтому я видел и слышал все.
– Ну, что там? Максим, подвинься, чего ты толкаешься?
– Я не толкаюсь.
– Ты мне плечо отдавил!
– Да тише вы! Роська, иди сюда…
В конференц-зале тоже была полная неразбериха.
– Уважаемые коллеги! – Степанов наконец перекрыл рев голосов своим басом. – Я призываю вас к спокойствию!
– Сколько шума наделал один мальчик! – хихикнула Роська.
– Тише, – шикнул Максим.
Мы притихли, притихли и в зале. Степанов заговорил:
– Бесспорно, открытие Максима Осташкина пока м-м-м… бездоказательно, на уровне гипотезы. Но мы не можем не согласиться, что, если эта гипотеза подтвердится, она совершит переворот в науке. Открытие нового вида! Да еще такого… своеобразного! Это не детские игры.
– А по-моему, как раз игры! – выкрикнул из зала Силин. До чего он противный! – У мальчика богатое воображение, и, учитывая обстоятельства его… в общем, вы понимаете, стресс и так далее… Может и не такое привидеться.
– Не путайте бабочку с навозной кучей! При чем тут обстоятельства, если он их видел?!
– Вероника Алексеевна! Я попросил бы без столь ярких сравнений.
– И все равно! – кричала Вероника. – У сотен детей на планете случаются… обстоятельства, но что-то никто до Максима не открыл шуршунов!
– Вот мне и интересно, – поднялся высоченный Георгий Чолария, сын Мераба Романовича. – Мы с вами спорим, шкуры рвем, ученые мужи с дипломами, со степенями, а ничего не увидели такого за этими звуками. А тут приезжает мальчик, живет меньше месяца, и вот вам – невидимые млекопитающие.
– Плохо смотрим вокруг себя, мало слушаем, – проронил его отец.
– Нельзя же отрицать очевидное! – вскочил Леша Смелый. – Каждый день мы сталкиваемся с этим звуком, и если Максимка прав… то мы просто чурбаны слепые!
– Алексей Дмитриевич! Это переходит все границы! – повысил голос Степанов. – Еще одно высказывание в подобном духе, и я попрошу вас покинуть зал. Вместе с Вероникой Алексеевной.
– Я уже пятнадцать минут молчу!
Я украдкой смотрел на Максима. Он сидел чуть-чуть отвернувшись от нас и сильно наклонив голову. Я подумал: наверное, не выдержал, плачет. Еще бы! Я бы уже там разревелся.
Но, оказалось, Максим и не думал реветь. Он водил по воздуху рукой, будто гладил кого-то, сидящего перед ним. А потом сказал нам:
– Пустите-ка, – и высунул руки в окно.
– Увидят! – дернулась Роська.
Я смотрел на папу и с высоты просил его глазами: «Ну заступись за него! Ну поверь!» – хотя я, может быть, и сам до конца не верил. Но мне очень хотелось, чтобы они были, эти невидимые шуршуны. И папа будто услышал меня! Он поднял руку, прося слова.
– Пожалуйста, Алексей Михайлович.
– Уважаемые коллеги, – сказал папа. – Я много думал об этом, и… знаете, что мне кажется? У нас два варианта: либо дать Максиму возможность доказать существование шуршунов, либо забыть раз и навсегда о самой теме сегодняшнего заседания.
– Да нет никаких шуршунов! – это опять Силин. Не буду с ним больше здороваться!
– Это еще что такое? – изумился Степанов.
Прямо перед ним, на кафедре, сидел зверек. Небольшой такой, серый, похожий то ли на белку, то ли на тушканчика, сверху не очень разглядишь. Раздался знакомый шорох-шуршание. Зверек почесал быстрыми лапками ушки и… исчез! На глазах у всех!
– Максим! – выдохнула Роська. – Как ты это сделал?
Максим отозвался весело:
– Да я тут… приручил одного шуршунчика, выдрессировал, пока вы гуляли, бродяжничали… Он у меня знаете какой умный? Ого-го! Репейник зовут.
– Репейник? Почему Репейник?
– Да привязался ко мне как репей, – засмеялся Максим. – С первых же дней по пятам за мной ходит. Даже ночью в кровать пробирался, уляжется в ногах и…
– А я-то думала, что у нас так шуршит в комнате! – возмутилась Роська.
– Подумаешь, – сказал Максим, – не так уж сильно он шуршит.
