Возвращение Синей Бороды

«Стандартный механизм нашего восприятия, – продолжает автор, – состоит в том, что первое мнение, услышанное человеком о любом объекте или явлении, оказывает определяющее влияние на дальнейшее восприятие предмета – каким бы убогим и фальшивым само это суждение ни было и какому бы горькому мудаку ни принадлежало. Именно поэтому вся эта голытьба духа так спешит высунуть в ютуб свои гузки, чтобы успеть нагадить гению и титану...»

Кто тут титан и гений, вы, конечно, поняли.

«Критик торопится обмазать чужой шедевр своим завистливым гноем, чтобы смешать их в одно целое в восприятии читателя... Это как вырезать слова: «здесь были Марк и Муся» на лбу египетского колосса... Приехавший посмотреть на величественную статую первым делом увидит ссаную парочку...»

Во как.

«Боже, сколько вас, суетливых, остро пахнущих пубертатным потом, полных самомнения, претензий и комплексов, прошло за эти десятилетия под моим взором и сгинуло... Иных уж нет. А тех долечат...

«Либеральная западная идеология зиждется на идее прогресса. Подразумевается, что человеческая мысль и практика совершают своего рода спиральное восхождение к истине, и мы сегодня ближе к ней, чем три тысячелетия назад. Но восхождение опирающегося на мысль духа – это непристойный анекдот. Примерно как путешествие одноногого зомби с костылем на вершину увиденного во сне Эвереста...

«Мысль вообще не может восходить к истине, потому что «истина» и «мысль» существуют в разных измерениях. Мысль способна восходить лишь к другой мысли, а проблески истины открываются именно там, где мысль отшелушивается. С этим, извините, могут спорить только те, кто истины вообще не нюхал...»

Реальность, пишет он, это все же не дом свиданий. Гераклит не зря сказал, что нельзя войти в одну реку дважды – но в нее нельзя войти даже единожды, потому что через полшага это будет уже другая река. То же относится и к девушкам.

Принцип работает в обе стороны. Девушка, прости – к тебе тоже не вернется тот парень. Мы перерождаемся постоянно, миг за мигом.

Наши телесные элементы, наши привычки и действия, надежды и мечты, да и сама «личность» как их сумма – просто пустые морфические структуры, создающие резонансные подобия в будущем, проходя через ежесекундную смерть. Нет никакой разницы между утренним пробуждением и перерождением через семнадцать веков.

«Долгая дорога, да и то не моя» – можно ли точнее описать нашу жизнь в одной фразе? Но то, что пугает маленькую душу, высокому уму видится проблеском божественной и окончательной свободы ноумена.

Окно Овертона – это принцип, по которому немыслимое постепенно вводится в обиход через обсуждения, вбросы, провокации, искусство и делается в конце концов нормой.

Так было, например, с женским избирательным правом в девятнадцатом веке, так происходит прямо сейчас со многими табуированными прежде идеями (наш автор, кстати, предлагает протащить «дамочек» через окно Овертона в обратную сторону, оставив право голоса только для женщин, зарегистрировавшихся в качестве военнообязанных – увы, не все гуманитарии помнят, откуда военнообязанные берутся).

Выхода нет – кроме как в новую боль. Ну или в полное прекращение страданий, но Ницше и Шопенгауэр, помнится, были сильно против. Весенний цвет жизни и все такое.

«Продвинутый читатель, – пишет Голгофский, – желающий «подключиться к космосу», сообразит в этом месте, что подключение давно произошло и он уже состоит в контакте с трансцендентными сферами, вот только в сцепление с ними он входит не тогда, когда бормочет мантру на паленом сатсанге, а когда получает от жены сковородкой по хрюслу, просыпается ночью весь в поту от страха за будущее, опаздывает на работу или убегает от специалистов из зарубежья (не говоря уже о каком-нибудь ТЦК)... Как ни раскидывай пальцы духа, в какой брендированной норке ни прячься, доильник на каждом – и зовут его Жизнь...»

Голгофский задается вопросом – сможет ли ИИ заменить человека-творца? Хорошего писателя, например? Интересная тема, поэтому коротко (действительно очень коротко) изложим многостраничные мысли нашего автора на этот счет.

Думать так, пишет он, могут только идиоты и книжные обозреватели. Дело в том, что истинное творчество – это процесс, не просто непохожий, а прямо противоположный тому, что делает большая лингвомодель, генерируя текст.

Тексты, создаваемые лингвомоделями, максимально предсказуемы. Большая лингвистическая модель именно за этим и гонится – она находит самое вероятное следующее слово и ставит его в ряд. Это всегда повторение уже известных паттернов.

Настоящее творчество, наоборот, максимально непредсказуемо. Но с точки зрения статистики гениальность неотличима от абракадабры. «Дыр бул щыл убеш щур» из стихотворения Крученых близко по информационной энтропии к «Крг дуж рбч кырг ыда» из случайной генерации (если, конечно, стихи Крученых и статьи о нем не входили в массив обучения).

Дело в том, что человеческий гений производит вовсе не «информацию». Он не создает сообщения, уменьшающие неопределенность наших представлений. Гений создает новое пространство представлений. Или, на худой конец, новую систему связей между ними.

Курильщикам и алкоголикам, по мнению автора, следует изучить теорию морфического резонанса, чтобы понять, почему за первым стаканом следует другой, а потом третий – и отчего, если вы бросили курить, но сорвались, вы, скорей всего, сорветесь опять.

Вот поэтому новое вино и не рекомендуют наливать в старые мехи.

«Если упростить окончательно, – пишет раздухарившийся от собственных смайликов Голгофский, – когда девушка дала вам один раз, за этим с высокой вероятностью последует второй, а за вторым – с еще большей вероятностью третий и так далее. Замечали?»

«Вы понимаете, что музыка, хлопки выстрелов, крики брачующихся – это просто последовательность нейтральных по своей природе феноменов, превращаемых в casus belli [10] исключительно вашей интерпретацией. Но, что гораздо важнее, сам протуберанец возмущения и поднятое на нем сиденье «неравнодушного наблюдателя» имеют в точности ту же природу. Ваша гордая «самость» – чистая условность, фигура ума, нужная лишь для сопряжения одной химеры омраченного восприятия с другой...

«И тогда вы вдруг падаете с горки, которую только что принимали за себя, и видите, что режиссерское сиденье с сидящим на нем четким пацаном – такая же не имеющая отношения к вам завитушка, как восточная музыка, свадебная стрельба, раздражение на другого и железная уверенность в своей правоте...

«До вас доходит, что с самого начала жизни вас учили собирать замысловатое объемное изображение с «собой» в центре, и с тех пор фрагменты этой комплексной иллюзии вызывают у других ее фрагментов гнев, надежду, зависть – и между полюсами батарейки каждый раз возникает напряжение гавваха... Но следует вспышка прозрения, и батарейка Матрицы становится тем, чем была всегда – хаотическим сенсорным полем, оживляемым лишь поротым с детства умом...

«Все это перестало быть «объемным и осмысленным» – и превратилось в совокупность безличных проявлений, имеющих один и тот же вкус: нечто возникает, трепещет и исчезает без следа. То, что вы принимали за «себя», было просто грыжей сознания, как бы защемлением пустоты между протуберанцами эмоций и вызвавшими их фейерверками интерпретаций, нелепой позицией ложного отождествления, на которой «вы» провели всю предыдущую жизнь... Менялись только протуберанцы и фейерверки...

«Вы» были просто ложным фокусом страдания... Вам никогда и ничего не было нужно... Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла... Но вы настоящий – как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть...»

Документы Голгофского в порядке – теоретически он в любой момент может отправиться в Реховот. Но кому он там нужен? Лаборатория в «Sussman building» и ее трогательный хранитель уже исчезли за горизонтом небытия.
Можно вернуться в Москву…
Но закончена ли работа? Что он скажет кураторам из ФСБ, благословившим его на контакты с ЦРУ? Что пидарасы и клоуны убили его связных из Лэнгли? Правда в наше время часто кажется нелепой и комичной, но не настолько ведь… Хотя знакомых с американскими культурными войнами подобным не удивишь.
Нельзя сказать, что Голгофский возвращается без улова.

Ровно за месяц до выхода «Синей Бороды» Онан-варвар публично поносил там именно этих капитанов бизнеса. Билла Гейтса – за заморозку левого x-box аккаунта в Сингапуре («у меня там триста сингапурских баксов лежало, покупал гифт-карты, как последний лох»), а Тима Кука – за то, что попытки сфотографировать айфоном трещину в темном углу за унитазом не удаются из-за «пидорской», по определению Голгофского, работы вспышки, которая включается и гаснет за секунду до момента экспозиции, чтобы, как предполагает наш автор, у «пидарасов на групповухе не было красных глаз» (мы по-прежнему утверждаем, что он не гомофоб, а это просто ролевая игра: Голгофский и Онан-Варвар – разные публичные ипостаси).
В том же треде наш автор обещает «трахнуть Билла Гейтса в ж*пу его двухтерабайтным иксбоксом, от которого теперь пользы как от кирпича, или лучше его дружком Тимом Куком, пока тот снимает всю процедуру на свой айфончик…»

Эта угроза, однако, не просто демотивирует Голгофского.
Она неожиданно напоминает ему о том, что он понял, слушая Дхаммарувана.
Думать вхолостую и правда не стоит. Все человеческие беды именно от этого. Надо просто просыпаться и засыпать, есть и пить, встречать рассветы и закаты – и жить, пока живется, потому что ничего другого мы не можем все равно…
Телефоны ЦРУ не отвечают. Никто не перезванивает. Голгофский приезжает на Таймс-сквер и несколько часов сидит на красной лестнице. Вокруг – «нескончаемый поток пидарасов и клоунов: часть завезли, часть выдрессировали на месте» (формулировки на совести Голгофского; нам они кажутся абьюзивными и идиотскими). Наш автор делает вывод, что американских патриотов ждут трудные времена. А значит, и планету тоже.
Голгофский вылетает на Родину.
Описание подмосковной природы, увиденной Голгофским из окна такси по дороге из аэропорта, заслуживает отдельного разбора.
«Два ждуна-либерала, замершие на четвереньках в ковылях возле трассы, да придорожный щит с рекламой: серая солома длинного карго-крыла, светловолосый консумер-папуас с последним айфоном в нижней губе, и мелкая – чтобы вглядывались – надпись:
Ш – *, ГДЕ ПОКРЫШКИ?
MICHELIN

— Они и сами ничего не знают, – засмеялся Авраам. – Людям у нас, если совсем честно, известны только две вещи – за что дают еду, и за что ее отнимают. Тем, кто коверкает чужие судьбы, еду регулярно дают. Поэтому все работает как часы, хоть никто ничего толком не понимает.
— А те, кто раздает еду? Они-то, наверно, знают все?
— Тоже не знают. Им дают еду за то, что они раздают ее другим. Ну или отнимают. И так до самого конца. Или до самого начала.
— Интересно, – сказал Нефер.
— Да. Мы называем это демократией.