Возвращение Синей Бороды

Бодрийяр, как известно, ввел четыре стадии развития симуляции.

На первой мы верим в реальность изображаемого (черно белая фотография бабушки).

Вторая стадия симуляции пытается манипулировать нашим восприятием (военная пропаганда, литературная критика и реклама).

Третья стадия маскирует отсутствие исходной реальности (потемкинская деревня).

Четвертая стадия вообще не имеет отношения к реальности и существует исключительно как медийный отчет о съемках самого медиа отчета (т. н. «акционизм», флаговтык, «комплекс мероприятий по подготовке к зиме» и т. д.).

Однако у всех четырех бодрийяровских стадий есть общая черта: по своей природе это машины доверия. Их цель – убедить и вовлечь в симуляцию (четвертая стадия, даже не претендуя на правдоподобие, намекает, что такова «новая реальность», которую умнее будет не оспаривать).
Это, так сказать, позитив симулякры.

В этом месте книги кажется, что Голгофский вот вот скажет что то смелое и отчаянное, о чем читатель уже начал догадываться сам – но вот что мы слышим от нашего автора:

«Национальные и международные бюрократии – вовсе не никчемные паразиты, а, наоборот, важнейшее звено космической пищевой цепи. Все их дворцы, мигалки и бизнес джеты полностью заслужены – так, во всяком случае, считает Космос… Сам я уже стар, но с нетерпением жду, когда молодая интеллектуальная поросль подведет вдохновляющую теоретическую базу под то, как обстоят дела… А смена уже здесь – чую по запаху».

Понятно, Константин Параклетович, понятно. Спасибо в очередной раз за ваше бесстрашное слово.

Трагедия любого подобного опыта, подумал с грустью Авраам, в том, что пик – это неуловимая точка. Мы не переживаем отчетливо ту секунду, когда достигаем его, и часто даже не замечаем ее. Мы то спешим к ней по крутой дороге страсти, то бессильно скатываемся в овраг пресыщения... Так есть ли пик на самом деле? Или это просто химера?

Счастье требует опустошительной борьбы, но уходит неузнанным. А химические реактивы памяти проявляют воспоминание полностью лишь тогда, когда вернуться назад уже нельзя...

Жизнь отличается от телевизора тем, объясняет Голгофский, что мы не можем управлять возникающей перед нами картинкой, нажимая кнопки пульта. Мы можем только перестраивать собственное восприятие. Но именно здесь второй контриммерсивный уровень может оказаться подспорьем, ибо наша жизнь – это тоже своего рода голливудский продукт, обязательный для просмотра.

Разница в том, что в жизни нам удалось то, к чему призывает Кольридж. Мы «приостановили неверие». Мы убеждены, что происходящее с нами творится на самом деле (хотя любой терапевт объяснит, что на девяносто процентов наш ежедневный кошмар состоит из шизоидно-параноидальных интерпретаций, сгенерированных нашим собственным умом).

Мы сами, объясняет Голгофский, это как бы два параллельно идущих сериала. Один – снаружи, другой – у нас внутри. Мы проводим свои жизни в безвыходном и мучительном трансе именно потому, что поставлены врастяжку между двумя этими фильмами.

Окно Овертона – это принцип, по которому немыслимое постепенно вводится в обиход через обсуждения, вбросы, провокации, искусство и делается в конце концов нормой.

Так было, например, с женским избирательным правом в девятнадцатом веке, так происходит прямо сейчас со многими табуированными прежде идеями (наш автор, кстати, предлагает протащить «дамочек» через окно Овертона в обратную сторону, оставив право голоса только для женщин, зарегистрировавшихся в качестве военнообязанных – увы, не все гуманитарии помнят, откуда военнообязанные берутся).