Обитаемый остров

Он подхватил с пола один из альбомов и стал рывками переворачивать листы.
— Какой мир загадили, — говорил он. — Какой мир! Ты посмотри, какой мир!..
Гай глядел ему через руку. В этом альбоме не было никаких ужасов, просто пейзажи разных мест, удивительной красоты и четкости цветные фотографии — синие бухты, окаймленные пышной зеленью, ослепительной белизны города над морем, водопад в горном ущелье, какая-то великолепная автострада и поток разноцветных автомобилей на ней, и какие-то древние замки, и снежные вершины над облаками, и кто-то весело мчится по снежному склону горы на лыжах, и смеющиеся девушки играют в морском прибое…
— Где это все теперь? — говорил Максим. — Куда вы всё это девали, проклятые дети проклятых отцов? Разгромили, изгадили, разменяли на железо… Эх, вы… человечки…

– Гвардейцы, – сказал он. – Мы – опора и единственная надежда государства в это трудное время. Только на нас могут без оглядки положиться в своем великом деле Неизвестные Отцы. – Это была правда, истинная правда, и было в этом очарование и отрешенность. – Хаос, рожденный преступной войной, едва миновал, но последствия его тяжко ощущаются до сих пор. Гвардейцы, братья! У нас одна задача: с корнем вырвать все то, что влечет нас назад, к хаосу. Враг на наших рубежах не дремлет, неоднократно и безуспешно он пытался втянуть нас в новую войну на суше и на море, и лишь благодаря мужеству и стойкости наших братьев-солдат страна наша имеет возможность наслаждаться миром и покоем. Но никакие усилия армии не приведут к цели, если не будет сломлен враг внутри. Сломить врага внутри – наша и только наша задача, гвардейцы. Во имя этого мы идем на многие жертвы, мы нарушаем покой наших матерей, братьев и детей, мы лишаем заслуженного отдыха честного рабочего, честного чиновника, честного торговца и промышленника. Они знают, почему мы вынуждены вторгаться в их дома, и встречают нас как своих лучших друзей, как своих защитников. Помните это и не давайте себе увлечься в благородном пылу выполнения своей задачи. Друг – это друг, а враг – это враг… Вопросы есть?
– Нет! – рявкнула секция в двенадцать глоток.
– Смир-рна! Тридцать минут на отдых и проверку снаряжения. Р-разойдись!

С детства воспитанный в правилах сдержанно-иронического отношения к себе, в неприязни к громким словам вообще и к торжественному хоровому пению в частности, он почти злился на своих товарищей по строю, на ребят добрых, простодушных, отличных в общем ребят, когда они вдруг, после зачтения приказа о наказании тремя сутками карцера кандидата имярек за пререкания с действительным рядовым таким-то, разевали рты, теряли присущее им добродушие и чувство юмора и принимались восторженно реветь «ура», а потом запевали со слезами на глазах «Марш Боевой Гвардии» и повторяли его дважды, трижды, а иногда и четырежды.

" ... В мокрых людях не было совершенно ничего опасного, он прошел
мимо них, мимо этих сутулых, длиннолицых, озябших, заснувших руки глубоко
в карманы, притоптывающих, чтобы согреться, жалких, отравленных
наркотиком, и они как будто даже не заметили его с Радой, даже не подняли
глаз, хотя он прошел так близко, что слышал их нездоровое, неровное
дыхание. Он думал, что Рада хоть теперь успокоится, они были уже под
аркой, и вдруг впереди, как из-под земли, будто отделившись от желтых
стен, появились и встали поперек дороги еще четверо, таких же мокрых и
жалких, но один из них был с длинной толстой тростью, и Максим узнал его.
Под облупленным куполом нелепой арки болталась на сквозняке голая
лампочка, стены были покрыты плесенью и трещинами, под ногами был
растрескавшийся грязный цемент с грязными следами многих ног и
автомобильных шин. Позади гулко затопали, Максим оглянулся - те четверо
догоняли, прерывисто и неровно дыша, не вынимая рук из карманов,
выплевывая на бегу свои отвратительные наркотические палочки... Рада
сдавленно вскрикнула, отпустила его руку, и вдруг стало тесно... "

« … Душный мир. Неблагоприятный, болезненный мир. Весь он какой-то
неуютный и тоскливый, как то казенное помещение, где люди со светлыми
пуговицами и плохими зубами вдруг ни с того, ни с сего принялись вопить,
надсаживаясь до хрипа, и Гай, такой симпатичный, красивый парень,
совершенно неожиданно принялся избивать в кровь рыжебородого Зефа, а тот
даже не сопротивлялся... Неблагополучный мир... Радиоактивная река,
нелепый железный дракон, грязный воздух и неопрятные пассажиры в неуклюжей
трехэтажной металлической коробке на колесах, испускающей сизые угарные
дымы... и еще одна дикая сцена - в вагоне, когда какие-то грубые, воняющие
почему-то сивушными маслами люди довели хохотом и жестами до слез пожилую
женщину, и никто за нее не заступился, вагон набит битком, но все смотрят
в сторону, и только Гай вдруг вскочил, бледный от злости, а может быть от
страха, и что-то крикнул им, и они убрались... Очень много злости, очень
много страха, очень много раздражения... Они все здесь раздражены и
подавлены, то раздражены, то подавлены. Гай, явно же добрый симпатичный
человек, иногда вдруг приходил в необъяснимую ярость, принимался бешено
ссориться с соседями по купе, глядел на меня зверем, а потом так же
внезапно впадал в глубокую прострацию. И все в вагоне вели себя не лучше.
Часами они сидели и лежали вполне мирно, негромко беседуя, даже
пересмеиваясь, и вдруг кто-нибудь начинал сварливо ворчать на соседа,
сосед нервно огрызался, окружающие вместо того, чтобы успокоить их,
ввязывались в ссору, скандал ширился, захватывал весь вагон, и вот уже все
орут друг на друга, грозятся, толкаются, и кто-то лезет через головы,
размахивая кулаками, и кого-то держат за шиворот, во весь голос плачут
детишки, им раздраженно обрывают уши, а потом все постепенно стихает, все дуются друг на друга, разговаривают нехотя, отворачиваются... а иногда
скандал превращается в нечто совершенно уж непристойное: глаза вылезают из орбит, лица идут красными пятнами, голоса поднимаются до истошного визга, и кто-то истерически хохочет, кто-то поет, кто-то молится, воздев над головой трясущиеся руки... Сумасшедший дом... А мимо окон меланхолично проплывают безрадостные серые поля, закопченные станции, убогие поселки, какие-то неубранные развалины, и тощие оборванные женщины провожают поезд запавшими тоскливыми глазами...»