Цитаты из книги 줄무늬 파자마를 입은 소년

Никогда не знаешь, что найдешь.

Недавно у неё был день рождения, ей исполнилось тринадцать, и с тех пор она полагала, что сарказм - высшее проявление изощрённого ума.

— Нет. Я не понимаю, почему нас не пускают за ограду. Почему мы не можем пойти туда и поиграть? Чем мы так плохи?

"От него веяло каким-то холодом,и Бруно в его присутствии всегда хотелось надеть свитер."

— Не надо смеяться над бедным герром Роллером, — сказала мама однажды, когда Бруно взахлеб расписывал последнюю выходку сумасшедшего. — Ему очень не повезло в жизни. — У него не все дома. — Бруно покрутил пальцем у виска и присвистнул, жестами подкрепляя свою убежденность в чокнутости герра Роллера. — Вчера он подошел к бродячей кошке и пригласил ее на чай. — А что ответила кошка? — спросила Гретель, намазывавшая себе бутерброд за кухонным столом. — Ничего, — сказал Бруно. — Она же кошка.

Никогда не знаешь, что найдёшь.

Дочего же легко говорить правду

В разговоре никого нельзя перебивать.

Бруно обрадовался: выходит, он никак не может знать, что его ждёт впереди, вот он и пойдёт и всё выяснит, а иначе зачем исследователю путешествовать.

Бруно озирался по сторонам, он никаких других людей так и не заметил. Получалось, что обитатели лагеря делились на две категории: либо веселые, смеющиеся, орущие солдаты в красивой форме – либо несчастные, плачущие люди в пижамах, большинство из которых смотрели в пространство ничего не выражающим взглядом.

Военным не нравится, когда люди выздоравливвют. Им больше нравится, когда всё получается наоборот.

Однажды Бруно спросил друга, почему он и все остальные люди за оградой носят одинаковые полосатые пижамы и матерчатые шапочки.

– Их нам выдали, когда мы приехали сюда, – ответил Шмуэль. – А нашу одежду забрали.

Каждый день, после уроков, Бруно совершал долгую прогулку вдоль ограды. Шмуэль поджидал его на прежнем месте. Они сидели и разговаривали, пока не наступал час возвращаться домой, и Бруно все реже вспоминал Берлин.

– Вряд ли бы нам позволили. Мы не могли выйти из вагона.

– Двери находятся в конце вагона, – подсказал Бруно.

– Там не было дверей.

– Ну конечно, были, – вздохнул Бруно. – В самом конце. Сразу за буфетом.

– Никаких дверей, – настаивал Шмуэль. – Если бы они были, мы бы все повыскакивали наружу.

– Не может быть, чтобы вы все жили в одной комнате, – засомневался Бруно. – Так не бывает.

– Но так было, – горячо возразил Шмуэль. – Одиннадцать человек.

Месяцами смотрел Бруно из окна своей спальни на сад, скамью с табличкой, на высокую ограду с деревянными телеграфными столбами – на все то, о чем он написал в недавнем письме бабушке. Но сколько бы он ни наблюдал за людьми, одетыми в полосатые пижамы, такими непохожими на других людей, он ни разу не задался вопросом: а кто они такие и откуда взялись?

– Не надо было устраивать обед в честь Фурора. Ох уж эти кое-кто, которым неймется пробиться наверх.

Произнеся эти слова, мама обернулась – Бруно заметил слезы в ее глазах – и вздрогнула, обнаружив в прихожей горничную, пристально смотревшую на нее.

Наблюдая за сотнями людей, занятых своим делом, он отметил, что все они – маленькие мальчики, рослые парни, отцы, дедушки, дядюшки и одиночки, бродившие сами по себе с таким потерянным видом, будто у них не было никаких родственников, – все они одеты совершенно одинаково: серая полосатая пижама и серая полосатая шапочка на голове.

– Очень странно, – пробормотал Бруно, прежде чем отойти от окна.