Искусство легких касаний

бухинг

А мы в этом петушином раю работаем адом. Едем в своем тюремном вагоне и думаем, что масть держим. А вагон этот катит по большой синей и круглой планете, где про нас ничего даже и знать особо не хотят.

К тому же на рыночной площади, где гуляют голые короли, постоянно выступают веселые жонглеры, фокусники и прочие колумнисты, делающие вид, что все в порядке…

Голова не хотела думать словами.

Взросление – это утрата возможностей. Только дело не в том, что шлагбаумы закрываются. Они, может, и не закрываются. Просто в жизни каждый день надо делать выбор, находить себе путь. А если прошел под один шлагбаум, уже не сможешь под другой.

Человек, мол, живет для удовольствия и наслаждения. Любой человек, бедный или богатый, живет только и единственно ради него. Потому что люди так устроены, что иначе жить не смогут и не станут. Просто у разных социальных классов эти удовольствия разные. Во всяком случае, внешне. Но та часть человеческого мозга, которая их испытывает, совершенно одинаковая.

Бляди без страха и упрека, которые даже за пять минут до атомного взрыва будут работать над своим резюме.

Социальный лифт дернулся и полетел в шахту.

Эта книга нашептана мультикультурным хором внутренних голосов различных политических взглядов, верований, ориентаций, гендеров и идентичностей, переть против которых, по внутреннему ощущению автора, выйдет себе дороже.

В двадцать первом веке пора уже допереть, что совесть не химера, а медийная презентация.

– А телегипнотизеры и экстрасенсы – это одно и то же? – спросил Иван.
Акинфий Иванович поглядел на него и улыбнулся.
– Какой же ты еще молодой, – сказал он. – Для простоты можно считать, что да. Но есть нюансы. Телегипнотизер – это экстрасенс национального масштаба. Если посадить перед камерой экстрасенса, получим телегипнотизера.

– Э сютю некзисте па! Димва пурква жекзисте ре!
Тимофей, знавший немного по-французски, засмеялся.
– Что он поет? – спросил Иван.
– Если бы ты не существовал, – ответил Тимофей, – скажи, зачем тогда быть мне?
– «Ты» – это кто? Бог, что ли? – спросил Андрон.
Тимофей пожал плечами.
– Ну и че он, экзисте? – не успокаивался Андрон.
– Кто?
– Про кого поют.
– Не знаю, – ответил Тимофей. – Джо Дассен, который эту песню пел, все обдумал и умер. Так что, наверное, не экзисте.

А русское уголовное наказание <...> по своей природе родственно древнекитайской пытке и заключается в том, что человека надолго запирают в клетку со специально выдрессированными системой садистами и придурками, которые будут много лет издеваться над беднягой под веселым взглядом представителя власти...

Когда я гляжу на горы, – сказал он, – у меня часто такое чувство, что это… Чьи-то постройки.
– Да, – кивнул Валентин. – Понимаю. Я тоже вчера древнюю стену видел. В смысле, не настоящую, конечно. Скалы. Просто похоже на развалины.
– Какие-то допотопные пирамиды, – продолжал Иван. – Немыслимо старые гробницы. Построенные кем-то великим.

Национальностей лучше не касаться, а то можем случайно кого-то обидеть.

– Истории для того и существуют, – ответил Тимофей, уже всерьез ощутивший себя журналистом, – чтобы их рассказывать. Иначе это несправедливо.
– По отношению к кому?
– К историям.

— Это Господь нам ангела послал, — сказал Иван. — Дорогу показать.
— На ангела он чего-то не очень, — ответил Андрон. — Был бы я один, обосрался бы.

«Небо остается Небом, оно всегда висит над человеком, но небесные администрации меняются. Узнать, кто именно занимается нами в любой исторический момент, на самом деле просто – достаточно посмотреть, во что мы верим.»

Удовольствие и наслаждение, говорит, по своей природе не могут быть постоянными. Они всегда связаны с переходом от какой-то потребности к ее удовлетворению. От жажды и голода к насыщению, от полового одиночества к спариванию и так далее. Было плохо, стало хорошо, потом все прошло.