Центр тяжести

Вот так всегда, – продолжал размышлять он. – Люди считают, что я «с прибабахом» и вообще чокнутый, а на самом деле я просто умный.

– И скромный.

– Да, и это тоже.

Это моя страна, с какой стати я должен уезжать? Уехать – значит отдать им мою страну, оставить ее.

Система, в ее понимании, — это не просто президент-парламент-силовики, но — сам орган зм государства; это огромное, наглое животное, дающее метастазы в головы граждан...

Все эти разговоры угнетали меня – я жил с ощущением, что не справляюсь с тяжестью родительских надежд. Но я был хилым ребенком – и надежды давили все сильнее: и чем бы я ни занимался – я был ниже среднего; как тройка в школьном дневнике: всего лишь «удовлетворительно» и оттого постыдно.

Если детям дать свободу, они через час заболеют, объевшись мороженого. А через сутки превратятся в чумазых мартышек.

К тому времени математика в ее глазах была сродни неизлечимой хвори.

Я знаю вкус крови, а на его руках крови было много, так много, что хватило бы на тысячу переливаний, жертвоприношений и закатов.

Знаете, когда я рассказываю эту историю, люди задают вопрос: «Почему они не сбежали из Германии после этого? На улицах кричат «смерть евреям!», неужели непонятно, к чему все идет?»
И я отвечаю: «В том-то и дело, что нет!» Каждое новое известие об очередной дикости воспринималось как последний предел. Казалось, что уж теперь-то хуже точно не будет.

Окончил школу, институт – и пришло время искать работу. Все люди работают – а почему, зачем? Никто не знает.

Colin Laney: слышал историю о мальчике, который кричал «волк»?
D: о да эта грустная история про мальчика с синдромом туретта только он не волк кричал он кричал идите все нахуй

Я посчитал: за всю мою историю я видел сотни стен, я был вмурован в сорок две из них. И все, абсолютно все без исключения стены не имели никакого смысла. И все они рухнули.

Вообще, эта вера – в то, что в мире существует некий универсальный злодей/объект, уничтожение которого принесет свободу – это, мне кажется, очень наивная и даже вредная вера.

Парадокс, но поврежденные сердца приносят гораздо больше пользы.

ты спрашивал, что такое патриотизм. Я тебе отвечу: это вера. Часто даже слепая вера. Вопреки всему.

Из каждого технического прорыва всегда торчит милитаристская грыжа.

Даже если ты точно знаешь, что никогда не будешь лучшим в своём деле, - это не даёт тебе права сдаться. 

"Оно слишком тяжелое. Сердце – центра тяжести человека. Вся тяжесть в нём скапливается, а я не хочу так. Я не смогу его нести – мне тяжело я надорвусь."

"Мама отчаянно искала во мне зерно величия – и при этом очень боялась, что я буду похож на отца."

Ты кидался детальками конструктора в корзину для мусора – это была твоя игра «конструктор-бол». Мама наказала тебя, сказала, что конструктор нужен для того, чтобы собирать из него модели, создавать что-то новое, а не бросаться им в ведра. В итоге ты ссыпал весь конструктор в мусорное ведро и сказал: «Вот, держи, я собрал модель мусора».