Москва-Петушки

Это было бессмысленно и беспощадно — маргинальная романтика философской жизни. Это могло бы быть смешно, если бы не было так грустно, а точнее тошно. Гадко это всё и разит «синим» приветом и въетнамскими флешбеками из детства. Так что и смыслов искать не хочется и аллюзий считывать тоже.

Решила послушать в начитке Сергея Шнурова для колорита — не прогадала, идеальный мэтч, тут без вопросов. В остальном — не моя остановка, это точно. Благо произведение небольшое, много времени на него не потратила.

полагаю, эта книга навсегда станет для меня примером того, как важно читать до конца.

дело в том, что основную часть «Москвы — Петушков» я читала... не сказать чтобы с трудом — книга написана легко и весело, очень живым и чистым языком, её можно воспринимать как обычный сборник анекдотов, — но с видом довольно кривым. я совсем не из тех «легковесных», кого, по Ерофееву, ожидает где-то там благодать, я — из «серьёзных», и сентиментальное пьянство, а вместе с ним пьяная набожность — регистр чувства и мысли мне понятный, но слишком уж неглубокий, быстро себя исчерпывающий. да-да, высокое и низкое, аполлоническое и дионисийское, постоянное снижение регистра библейских притч и романтизация советского быта. даже когда пошёл густой и действительно в полной мере жуткий «Малхолланд драйв», когда реальность стала распадаться и заселяться хтоническими тварями, я лишь кивнула: ну, да, а чего ожидать в конце запоя, как не белочки?

но потом я дочитала до:

«Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше...» — ну и далее.

и ведь не то чтобы я на этих строках поняла что-то про книгу, чего не понимала раньше, всё-таки лирический религиозно-экзистенциальный сюжет в ней не заметить сложно. но у меня случился эмоциональный контакт с текстом, которого прежде не было; и ретроспективно по нему всему прокатился, и до меня добралось.

короче, мне очень понравилось.

финала такого я, кстати, совершенно не ожидала. в смерти-то ничего страшного нет — прямо было сказано, окосение — минутное, а вот кольцевая композиция вызывает подлинное отчаяние. и никуда не вырвешься, и ничего не выучил, и там же и остался. эх.

P. S. не подглядывая в критические заметки, при непосредственном восприятии — я была уверена, что неизвестные четверо — это евангелисты. коль уж скоро Господь предаёт и ангелы оборачиваются злобными детьми, логично вроде, что убивать должны не какие-то абстрактные легионеры, а те самые, которых узнаёшь и при этом не хочешь называть. соседи по общежитию, которых на самом-то деле всё это время смущало, что ты не ходишь в сортир и пребываешь с ними всё-таки не в одной весовой категории, которые рядом с тобой чувствуют себя примитивным пролетариатом.

но никто из критиков мою возвышенно интеллектуальную гипотезу не разделяет.

Приятно воспоминание о книжке "Москва - Петушки" Вени Ерофеева. И только так могу я называть автора после этой поэмы - Веней. Мне кажется, что я один из тех, кто ехал в этой электричке и пил горькую... Как-то дико называть собутыльника полным именем. Веня оставляет в душе широкий рубец. Если обычно читателю кажется, что он разговаривает с автором, то в данном случае читатель с автором выпивает.

Впрочем, простите мне мой фальстарт... Поторопился. Произведение Вени неспроста называется поэмой. Нет, это поэзия, настоящая поэзия, хоть и в прозе. Пьяная оду миру через катаракту охмелевшего глаза. Это философия бытия, которая была изложена уже вчерашним перегаром, охмеленным утренним пивом. Чего только стоят рассуждения об алкогольных коктейлях!

Поэма - своеобразная летопись событий, приключающихся с героем от станции к станции. Главы поэмы так и называются: "КУЧИНО — ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ", "ФРЯЗЕВО — 61-й КИЛОМЕТР" или "ОМУТИЩЕ — ЛЕОНОВО"; они коротенькие, но емкие. Здесь и есть и философия, и размышления, и социальная структура, и духовная составляющая.
Какая гармония в разнообразии людей, путешествующих от Курского вокзала до Петушков, "у каждого свой вкус — один любит распускать сопли, другой утирать, третий размазывать". Персонажи и характеры очень колоритны, это живые люди с советской бытовухой, простыми суждениями и беглым взглядом на мир. Перед нами предстает новое горьковское дно, пульсирующее под мерный стук колес электропоезда. В то же время, между пассажирами "нет различий, кроме различия в степени между различными степенями и отсутствием различия", как говорит Веня. Гармония в разнообразии - единое вещество разнообразия, сверенное в плавильном котле пьяной философии.
Кстати, философия поэмы заслуживает отдельных восторгов. Здесь вам и теологические темы - рассуждения о Боге и Рае. Словом, пьяный в доску Веня вдруг оказывается ближе к Небесам, чем любой другой пассажир - он разговаривает и об ангелах с людьми, и о себе с ангелами.
Веня проникнут любовью к миру, и сложно здесь делить пьяную любовь и любовь душевную - душа и спирт смешались в единую химическую массу, и наш герой восклицает: "Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства Он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру — едины". Представьте себе! Какие слова: не заповедовал нам Бог зубоскалиться. Сколько в этой фразе красоты, сколько милости, сколько любви к ближнему! И ведь по-своему безобиден и несчастен тихий пьяница, притомившийся на лавчонке вокзала. Сколько в нашей жизни их? Что же? Не люди они? Чего ж тут воротить нос или ухмыляться гордою улыбкою. Да в этом пьянице больше святости, чем в трезвом чистоплюе! Вот вам и притча о мытаре и фарисее в новом пересказе.
Опомнитесь, люди! - как бы кричит нам герой Ерофеева, - ведь "революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах". Человека можно полюбить, только преобразовав свое сердце, а потом и мир преобразуется. И что толку от общества, где ценности совершенно иные? Где так важны успех, статус, власть.

Изнанка совкового лоска с извечным карьеризмом - отсутствие души, а у Вени-то душа широкая. Он любит всех - любого человека, любого падшего, и, в особенности, "падшую". Ведь говорил же Максим Горький на острове Капри: "Мерило всякой цивилизации - способ отношения к женщине". Таких женщин знал Веня, совершенных женщин: "Она подошла к столу и выпила залпом ещё сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела". Никто не искал красоту и женственность в таком простом действии обычной бабы? Подошла и хлопнула 150. Но как красиво передает нам этот жест прекрасная алкогольная поэзия.

Сильна ли сила искусства? Сильна. Настолько сильна, что Веня Ерофеев предвидел свою смерть. Он знал, как умрет и от чего. Случилось как по писаному, в метафоре, конечно же. "Москва - Петушки" - произведение самобытное. Не знаю, есть ли еще что-то похожее? По крайней мере, я не встречал.

Спасибо, Веня!

Пить, говорить и пытаться романтизировать действительность, в которой нет особого повода для романтики - очень русский подход к реальности. И, как ни странно, реалистичный.
Образованный, но заплутавший в лабиринте невзгод человек (создаётся ощущение, что по доброй воле щаплутавший) едет в Петушки. К мечте с рыжей косой, а может и к больному (живому ли?) сыну. Ему тяжко, тяжесть эту он хочет сделать совсем невыносимой с помощью алкоголя, но реальность раз за разом добирается даже через высшие стадии опьянения.
Мрачная, страшная история о поездах в" не туда", о выгорающих людях, большая часть которых даже не видит, как затухает мысль. А кто видит, тот...
У Стейнбека в "Квартал, Тортилья-Флэт" вышло романтичнее. У Ерофеева - честнее.
И все про правду. А выход-то где, господа писатели?

Поэма Ерофеева битком набита абсурдом, причем абсурд там на нескольких смысловых слоях. Слой, который наверху и доступен всем - это последние главы книги, когда главный герой, допившийся до чертиков, видит странные сны (в снах советская идеология и мифология низводится до абсурда) и наблюдает посталкогольные галлюцинации в пустых вагонах электрички.
Однако публика, которая жрет в вагонах самогон и одеколон, при этом серьезно обсуждая вечные темы про жизнь и смерть, а также восточную и западную философию, Канта с Гегелем и Маркса - это тоже голый абсурд причем из реальной жизни. Что делает абсурдным само существование «вечно пьяной» советской интеллигенции.
Да и сам поезд показан как нечто везущее нас из ада в рай и обратно - и это тоже абсурд. Причем в книге есть намек и на библейские ад и рай. Но одновременно это и чисто советские московский Ад большого города и советская деревенская Рай-нирвана. В итоге мы получаем абсурд уже на уровне библейских символов. Да и само метание советского трудового человека по этим «сатанинским» вагонам - зверский абсурд.
Ну и еще много чего - надо перечитывать...

Лучшая поэма о Советском Союзе! Добрая и веселая.
У меня сразу вызывает воспоминания о детстве (хотя и написана до моего рождения, но в Союзе время текло медленно).
И гордость за страну (не зря говорили, что в СССР жили самые читающие люди - ссылки, прямые и скрытые цитаты - просто праздник, современная молодежь три четверти, уверен, даже не заметит).
Чтобы понять и полюбить "Москву-Петушки" совсем не обязателен алкогольный опыт, на отсутствие которго ссылаются молодые критикессы, обожающие при этом Керуака, в котором им все неожиданно понятно. Но какой-то минимальный багаж иметь нужно, чтобы не перепутать Моше Даян, Лукрецию, Торквиния и Александра Дубчека.
И еще чувство юмора. Больше ничего!
Про язык говорить не буду, сразу тянет цитировать и запоминать наизусть.
А память уже не та, так что придется купить бумажное издание, чтобы переодически поднимать себе настроение.

Если книга хоть немного автобиографичная - это всё объясняет.
Надоумил меня друг прочитать эту книгу. Никогда ему не прощу!
Чушь редкостная. Главный герой - обыкновенный алкаш, потерянный во времени и пространстве. Всё, чем заполнена голова главгероя - цены на выпивку (да это и выпивкой не назвать - бухло!!!) и вырвиглазные коктейли!
Если первая треть книги еще как-то интриговала, я находился в предвкушении чего-то, то остальная часть книги - смесь бреда, клюквы и алкогольного астрала.
Если в книге есть какая-то глубокая мысль, сообщение промеж строк или сакральный смысл, то я ничего такого не разглядел. Уж Русской душой в этом пьяном угаре и не пахнет.
Не читайте! Сам жалею, что прочитал, и никому не советую!

P.S. Беру свои слова обратно. Перечитал спустя 10 лет. До этого осилил многое другое, в том числе всего Кастанеду. И могу сказать, что идеи Ерофеева очень близки с идеями Кастанеды. Надо читать и вдумываться. При первом прочтении я был юн и глуп

Как сказала одна моя подруга, "Хочется покурить того же, что курил автор". И именно покурить, а не выпить, как это постоянно делает сам Веничка, потому что в алкогольном опьянении читать это будет совсем невозможно.
Откровенно говоря, полкниги меня просто тошнило... Нет. Не просто. Меня ОЧЕНЬ тошнило. Всем (а скорее всего не всем) понятно, что Веничка хотел большим количеством алкоголя показать "русскую душу" и упадок общества, невозможность мыслить трезво и тэ дэ и тэ пэ... Но какое отвратительное липкое течение приобретаетот этого повествование!
В целом и частном идея понятна, актуальна, интересна, но воплощение её ужасает! Мой вердикт таков: Великий Венедикт Ерофеев писал книгу в пьяном угаре, так как в зравом уме придумать такой бред просто невозможно.

От русской литературы, конечно, стоило такого ожидать, но все равно обидно, что чуть ли не лучший русский писатель (с точки зрения языка), обладающий идеальным чувством слова, практически по-прустовски ощущающий красоту мира был вынужден весь свой талант применять к средству от потливости ног и поездным мутантам. И дело совсем не в морали или здоровом образе жизни - каждый пусть живет как хочет - а в том, что Ерофеев несколько заперт в этой эстетике. То и дело алкоголическое пересиливает литературное, похмельное - человеческое. Ну и страшно подумать, какой процент людей любит Веничку за бухло, а не за красоту.

(Наверное, это будет не совсем отзыв, ибо я не касаюсь тут каких-то особенностей текста, контекста времени, авторской задачи, то есть вещей чисто литературных, а, скорее, пытаюсь извлечь для себя некоторые уроки, помимо очевидного вывода, что алкоголизм - зло. Хотя относительно культурных реминисценций Венечки в свете его "общественного бытия" хотелось бы сказать, что культура воспитывает и учит только тех, кто хочет быть ею воспитан и готов воспринять её уроки, в остальном - количество фактов в твоей голове ни на что толком не влияет. Не давайте себя охмурить начитанностью, учёностью, если они не ведут к чему-то большему)

Дочитал на морально-волевых "Москва-Петушки". Главного героя, конечно, жаль - он несчастный опустившийся человек в плену безволия, но из песни слов не выкинешь, смесь инфантильности с юродством - его коренной порок, бросающий тень ущербности на все его душевные порывы: на добро, на жалость, на его лирические излияния и философствования. Там, где здоровье демонстрирует, что возможна любовь без ущербности, добро без ложной сентиментальности, восприятие себя без униженности, отношения с миром - гармоничные и возвышающие, герой "Москва-Петушки" может только апеллировать к своему утончённому ранимому сердцу в пьяненькой оболочке. Потому все его порывы инфантильны по сути, между тем как любовь, доброта, сострадание могут быть активными, витальными и при это быть подлинными. И ещё из текста можно извлечь такой урок: в униженном сердце опасны интеллигентность и религиозность, ибо они не преобразуются в ступеньку к чему-то лучшему, а ещё сильнее замуровывают личность в утончённой ранимости, служат своего рода оправданием безволия. Это тот случай, когда рефлексия - болезнь. В том ключе, когда человек не делает добра, а тратит душевные силы на философское "оправдание добра", не столько любит, сколько ищет "смысл любви", не живёт, а сидя на пеньке с бледным ликом требует у небес смысл жизни. И ещё кое-что надо бы сказать. Я одновременно с "Москва-Петушки" читал "Лезвие бритвы" Ефремова, и вот если обобщить уроки этих книги до каких-то типов, то можно выделить два человеческих типа. Одни люди - психически здоровые и витальные - могут, видя все недостатки действительности, как-то интенсивно вклиниваться в поток жизни, вбирать в себя, глубоко прочувствовав, всё лучшее из него, чтобы возвыситься над неприглядными сторонами действительности. Они здоровы, они настойчивы в добре, тёмные стороны жизни не определяют для них жизнь и не становятся её сутью, они в силу здоровья не терзаются вопросами типа: "Зачем мне кушать печеньку, если всё равно умру?". Такой душевный вектор позволяет им жить активно (не в смысле спортсменка-комсомолка, а в смысле какого-то горения). Исчерпав бытие, познав радость бытия, такие люди могут уйти с улыбкой, как античные герои, - с чувством, если угодно, хорошо сделанной работы. А есть другие - какие-то задохлики, которых всё в жизни гнетёт - из под каждого куста на них глядит бессмыслица, тщета бытия и эфемерность, экзистенциальный ужас поджидает за каждым поворотом, нигилизм рыскает в тенях, жизнь страшит, смерть гнетёт, всё кругом исполнено печали, везде упадок, тщета и тлен, мировая скорбь, на всём хорошем тень смерти, страха и ужаса, от которого не сбежать - и этим пронизано всё на свете, включая печеньки. Так вот, нашей культуре, если воспринять имена как типажи, нужно совершить поворот от Ерофеева к Ефремову. Иначе ничего хорошего не будет. Одно томление духа, которое само по себе есть болезнь.