Цитаты из книги Jonathan Strange & Mr Norrell

Ему чудилось, будто он в Англии, на склоне холма. Шёл дождь, дождевые струи извивались, словно серые призраки. Дождь лился сверху, и сам он истончался, становясь дождём. Дождь смыл все воспоминания, все мысли, хорошие и дурные. Он больше не помнил своего имени. Дождь смыл всё наносное, словно грязь с камней. Дождь наполнил его новыми мыслями и памятью. Серебряные струи опутали холм изысканным кружевом, потоки струились по склону, точно жилки на его руках. Забыв, что он человек или когда-то был человеком, он сам стал дождевым потоком. Он выпал на землю дождём.

Мистер Робинсон был человеком безупречным во всех отношениях. Он был настолько чист, здоров и доволен жизнью, что практически светился - качество, естественное в ангеле или эльфе, но несколько смущающее в стряпчем. Он был очень почтителен к членам Йоркского общества, ибо ничего не знал о магии, однако полагал, что дело это трудное и требущее большого напряжения ума. Ему льстила мысль, что столь учёные мужи временно оставят размышления о глубоких и загадочных материях, дабы его выслушать. Он надел золотое пенсне, добавив ещё немного блеска своей сияющей особе.

— …Совершенно очаровательная церемония состоится в колокольне Самой Восточной Башни. Она проводится в память о знаменательном событии, которое произошло… О! Уже пятьсот лет назад. Я тогда исхитрился захватить маленьких детей своего врага: мы сбросили их с колокольни, и они разбились насмерть. Сегодня мы воспроизведем этот славный триумф! Оденем соломенные чучела в окровавленные детские одежды, сбросим на брусчатку и будем петь, танцевать и веселиться, радуясь их гибели!
— Вы проводите эту церемонию каждый год, сэр? Кажется, я ее уже видел. Это так… поразительно.
— Рад, что тебе понравилось. Я провожу ее, когда мне хочется. Конечно, когда мы сбрасывали живых детей, она была еще поразительней.

... el caballero se acercó al taburete de ordeñar y tomó la cajita. Era de porcelana y plata, del tamaño de una caja de rapé, quizá un poco más larga. Stephen hizo un comentario de admiración sobre el color de la caja, que no era azul pálido exactamente, ni gris exactamente, ni lavanda exactamente, ni lila exactamente.

- ¡Sí, en efecto! - exclamó el caballero con entusiasmo -. Es muy hermoso, y muy difícil de obtener. Hay que mezclar el pigmento con lágrimas de solteras de buena familia, que deben tener una larga vida de intachable virtud y morir sin haber conocido ni un solo día de verdadera felicidad.

En Brest, el oficial de más alta graduación era por entonces el almirante Desmoulins. Éste tenía un criado, un sujeto no más alto que un niño de ocho años y todo lo moreno que pueda ser un europeo. Era como si lo hubieran dejado en el horno demasiado tiempo y se les hubiera quemado un poco. Tenía la piel color café y tan rugosa como un budín de arroz reseco. Su pelo era negro, hirsuto y grasiento como las partes menos apetecibles de un pollo asado. Se llamaba Perroquet, loro. El almirante Desmoulins estaba muy orgulloso de Perroquet; orgulloso de su tamaño, orgulloso de su inteligencia, orgulloso de su agilidad y orgulloso, sobre todo, de su color. Solía ufanarse de haber visto a negros que, al lado de su sirviente, parecían pálidos.