Цитаты из книги Jonathan Strange & Mr Norrell

— Джордж, — обратился Стрендж к лакею, державшему над его головой зонт, — ты умеешь рисовать?— Прошу прощения, сэр?— Ты когда-нибудь учился рисовать? Понимаешь основные принципы? Передний план, задний план, перспектива и всякое такое?— Я, сэр? Нет, сэр.— Очень жаль. А вот меня этому учили. Когда-то я с легкостью мог нарисовать пейзаж или портрет — очень профессионально и совершенно неинтересно. Точно так же, как и любой другой образованный дилетант. А твоя покойная супруга вовсе не имела возможности, как я, брать дорогие уроки, зато была наделена куда большим талантом. Ее акварельные изображения людей — и взрослых, и детей — привели бы в ужас любого модного учителей рисования. Фигуры показались бы ему слишком застывшими, а цвета слишком яркими. Однако миссис Стрендж обладала несомненным даром схватывать выражение лица и особенности фигуры, видеть очарование и привлекательность в самых заурядных ситуациях. В ее рисунках присутствует нечто живое и в то же самое время настолько обаятельное, что… — Стрендж неожиданно умолк, словно потеряв нить мысли. — Да, так о чем это я? Вспомнил: рисование оттачивает способность наблюдать и замечать, которая очень полезна в жизни. Возьмем, например, эту дверь…Лакей посмотрел на дверь.— Сегодня холодно, сумрачно, дождливо. Света очень мало, а, следовательно, нет и тени. Сама собой напрашивается мысль о том, что за дверью так же мрачно и темно. Вот почему трудно объяснить появление тени — я имею в виду отчетливую тень, идущую слева направо, из-за которой левая половина двери кажется почти черной. Больше того, мне кажется, я не ошибусь, предположив, что даже будь сегодня солнечно и светло, тень все равно падала бы в противоположном направлении. Так что эта тень очень странного свойства. Она совершенно не сообразуется с природой.Лакей взглянул на кучера, словно прося помощи, однако тот твердо решил оставаться в стороне, а потому пристально смотрел вдаль.— Понимаю, сэр, — покорно согласился он.Стрендж продолжал рассматривать дверь с тем же выражением задумчивого интереса. Потом наконец позвал:— Чилдермас! Это вы?

— Может быть, и захочет. Когда проснется. Я взял его в Рипоне. Денег у него не было. Я думал, будет с кем поговорить в дороге. Поначалу он вроде был разговорчивый, а в Боробридже завалился спать, и так с тех пор и дрыхнет.— Очень нелюбезно с его стороны.— Да мне-то что! Я теперь могу с тобой поговорить.— Должно быть, он очень устал, — предположил Стивен. — Он проспал выстрел, которым вы прикончили мою лошадь, глупого фермера, кровать и канарейку — все события дня. Куда он едет?— Он-то? А никуда. Просто так — бродит с места на место. Его преследует один именитый человек в Лондоне, а потому ему нельзя нигде подолгу задерживаться, не то его схватят слуги этого богача.— Неужели?— Он синий, — спокойно уточнил возчик.— Синий? — не понял Стивен.Возчик кивнул.— Как это так? Посинел от холода? Или его избили?— Да нет, мил-человек. Просто синий. Вот ты — черный, а он синий. Так что у меня в телеге сегодня черный малый и синий малый. Никогда о таком не слыхал. Если считать, что встретить черного малого на дороге — к счастью, ну, как черную кошку, скажем, то собрать в одном месте и черного, и синего — уж чой-то да значит. Вот только что?

Стрендж ничего не ответил, только раздраженно ударил по поверхности воды. Изображение исчезло. Он глубоко вздохнул и снова принялся колдовать над блюдом. На этот раз он действовал быстрее и вскоре замер над изображением, которое, казалось, привлекло его внимание, но тут же отвернулся и сел в кресло. Во взгляде его читалось разочарование с отчаянием пополам.— Ну, как? — спросил Хайд. — Мистер Стрендж, вы увидели свою жену? — Я не могу постичь того, что сообщила мне чаша! Она говорит, что Арабеллы нет в Англии. Нет в Уэльсе. Нет в Шотландии. Во Франции тоже нет. Большего мне узнать не удалось. Вы правы, Генри. Я зря теряю время. Джереми, неси сапоги и плащ!

— Когда я захочу узнать мнение Генри, — говорил Стрендж, — то сам его спрошу. Какое ему дело до моей конюшни? Или до того, на что я трачу свое время?— Очень неприятно, дорогой, — соглашалась Арабелла, — и конечно, ты сердишься…— Сержусь? Да он непрерывно испытывает мое терпение!— Успокойся, полно! Он нас услышит. Ты был терпелив и вел себя как ангел. Но, знаешь, мне кажется, он желает только добра. Просто он недостаточно ясно излагает свои мысли. Поверь, когда он уедет, мы и не вспомним обо всех этих мелочах.Видя, что ей не удалось убедить Стренджа, Арабелла добавила:— Прошу, будь добр с Генри. Ради меня.— Конечно, конечно! Я — само терпение. Есть пословица: «Священник сеет пшеницу, волшебник, на том же поле, — рожь». Смысл в том, что они никогда не договорятся друг с другом. Раньше я так не думал. С лондонским духовенством мы всегда были в добрых отношениях. Настоятель Вестминстерского аббатства и капеллан принца-регента — мои приятели. А вот Генри меня раздражает[107].

Арабелла и Стрендж были несколько озадачены. Помолчав, Стрендж спросил у Генри:— Ну, а как насчет денег?Генри расправил плечи и торжественно произнес:— Десять тысяч фунтов.— Мой милый Генри! — вскричал Стрендж. Позже, оставшись наедине с женой, он сказал: — Насколько я понимаю, Генри можно поздравить. Кажется, он нашел свое счастье, причем раньше, чем это сделали другие. Вероятно, женихи не сильно ей досаждают. Может, лицом не вышли или фигура подвела.— Не надо думать, что все сводится к деньгам, — вступилась за брата Арабелла. — Ведь существует влечение. А вдруг для Генри внешность — не главное?— Очень может быть, — согласился Стрендж. — Генри — славный малый. В конце концов, ему решать.— Ты посмеиваешься, хотя и не имеешь на это права. Еще недавно я была не умнее Генри. Подумать только, я вышла за тебя, волшебника с длинным носом и отвратительным характером!«А ведь она права, — подумал Стрендж. — Я забыл о своей внешности. Я не помню своих недостатков…»

— Совершенно поразительно, — снова восхитился мистер Норрелл.Еще более поразительным было то, что мистер Норрелл, всю жизнь проживший в страхе перед воображаемым соперником и увидевший наконец магию, сотворенную другим человеком, не только не впал в безумие, но, напротив, воодушевился.В тот вечер мистер Норрелл и мистер Стрендж простились весьма сердечно, а на следующее утро встретились уже без Ласселлза и Дролайта. Встреча завершилась тем, что мистер Норрелл предложил мистеру Стренджу стать его учеником. Предложение было с благодарностью принято.— Жаль только, что он женат, — недовольно заметил мистер Норрелл. — Не дело волшебнику вступать в брак.

Мистер Хонифут заявил, что, напротив, Хизер-Грей отнюдь не заслуживает внимания, а его книга — глупейшее сочинение на свете. Мистер Сегундус возразил, и Стрендж, увлекшись спором, почти забыл, что еще недавно досадовал на мистера Сегундуса.Да и кто мог долго злиться на мистера Сегундуса? Вероятно, есть на свете люди, которых возмущает дружелюбие и любезность, раздражает мягкость и добродушие, однако Джонатан Стрендж, по счастью, не относился к их числу. Мистер Сегундус извинился за то, что испортил магический опыт Стренджа; тот с улыбкой и поклоном заверил мистера Сегундуса, что ему не о чем беспокоиться.

Стрендж пожал плечами. — Кто знает? Итак… — Он еще раз перечитал инструкции. — Цветы разложить. Затем пальцем описать круг над зеркалом. Разделить круг на четыре части. Трижды ударить по зеркалу и сказать… — Стрендж, — не выдержал Генри Вудхоуп, — где ты взял эту чушь? — У бродяги под изгородью. Генри, вы совсем не слушаете. — А он производил впечатление честного человека? — Честного? Да не особенно. Продрогший, да, именно продрогший, и голодный в придачу. — И сколько ты ему заплатил? — Генри! — вмешалась его сестра. — Разве ты не слышал, что Мистер Стрендж купил заклинания из милосердия? Стрендж бездумно очертил над зеркалом круг и разделил его на четыре части. Арабелла, сидевшая ближе всех, удивленно вскрикнула. Стрендж посмотрел вниз. — Боже всемогущий! — вскричал он. В зеркале появилось изображение комнаты, но это была не гостиная мистера Редмонда. Маленький, хорошо обставленный кабинет. Высокий потолок наводил на мысль, что помещение расположено в большом и довольно богатом доме. Книги на полках и столах. В камине ярко горел огонь, на столе стояли свечи. Над столом склонился человек лет пятидесяти — ничем не примечательный господин в простом сером сюртуке и старомодном парике. На столе перед ним лежали открытые книги, он читал в одной и что-то записывал на полях другой.

Арабелла не только не потребовала, чтобы Стрендж немедленно исправил все злодеяния отца, но приветствовала его с особым теплом и нескрываемой радостью. Ей было слегка за двадцать. Красота девушки не бросалась в глаза. В лице и фигуре не было ничего особенно примечательного, однако, когда Арабелла улыбалась или беседовала, черты ее совершенно преображались. Мисс Вудхоуп отличали живость, сообразительность и веселый нрав. Когда на лице ее играла улыбка — истинное украшение любой леди, — Арабелла могла затмить первых красавиц трех графств.

Стрендж брал с собой нового слугу. Обстоятельно побеседовав с ним, хозяин счел, что новый работник энергичен, находчив и знает свое дело. Слуге польстил выбор хозяина (хотя тщеславие подсказывало ему, что иначе и быть не может). И вот, когда новый слуга минует этап низвержения исполинов и перешагивает из мифа в реальность, будет весьма кстати дать ему имя, как обычному смертному. Итак, звали слугу Джереми Джонс. ... Утром второго дня они скакали по приятной для глаз местности — мягкие очертания низких холмов, зимний лес и ухоженные фермы. Джереми Джонс тренировал надменное выражение, приличествующее слуге, чей господин унаследовал крупное состояние, а Джонатан Стрендж думал о мисс Вудхоуп.

Тем временем этажом выше, в своей каморке, Чилдермас раскладывал карты. Они снова стали прежними, за исключением Императора, который сохранил личину Короля-ворона. Некоторые карты выпадали снова и снова, например туз Чаш — церковный потир в таком вычурном стиле, что казался целым городом на ножке, обнесенным крепостной стеной, и II. La Papesse — «Папесса». Чилдермас считал, что эти карты означают нечто скрытое. С невиданной частотой выпадала масть Жезлов, почти всегда семерка, восьмерка, девятка и десятка. Чем больше Чилдермас вглядывался в вереницу жезлов, тем больше они казались ему неизвестными письменами. Однако что-то мешало Чилдермасу их прочесть. В конце концов он пришел к заключению, что книга Винкулюса, где бы ее ни прятали, написана на неизвестном языке.

Чилдермас стасовал колоду. Винкулюс разложил девять карт и перевернул первую. IIII. L'Empereur — «Император». Картинка изображала короля на троне с обычными знаками власти: скипетром и короной. Чилдермас наклонился, чтобы рассмотреть карту. — Что там? — спросил Винкулюс. — Кажется, я плохо скопировал эту карту и только сейчас заметил. Чернила смазались, поэтому волосы и мантия короля кажутся почти черными. А еще кто-то оставил грязный отпечаток пальца прямо на орле. Император должен быть старше, а я нарисовал юношу. Что скажешь, Винкулюс? — Ничего. — Винкулюс пренебрежительно дернул подбородком, и Чилдермас вынужден был перевернуть следующую карту. IIII. L'Empereur. Последовало короткое молчание. — Невозможно, — сказал Чилдермас. — В колоде только один Император. Этот король оказался еще моложе и свирепее на вид. Волосы и мантия стали совершенно черными, а корона превратилась в тонкую полоску бледного металла. На карте не было отпечатка грязного пальца, но птица в углу окончательно почернела и теперь больше походила на ворона, чем на орла. Чилдермас перевернул третью карту. IIII. L'Empereur. И четвертую. IIII. L'Empereur. На пятой номер и название карты исчезли, однако картинка осталась прежней: юный, черноволосый король, у ног которого притулилась огромная черная птица. Чилдермас перевернул оставшиеся карты. Он хотел рассмотреть карты, оставшиеся в колоде, но от волнения заторопился и выронил ее из рук. Карты посыпались на пол. Черные короли закружили в холодной сырой мгле. На каждой карте была изображена одна и та же фигура с мертвенно-бледным лицом и неумолимым взглядом. — Вот! — мягко промолвил Винкулюс. — Вот это и передай своему чародею с Ганновер-сквер! Вот его прошлое, настоящее и будущее!