Творчество

Книга показывает несовместимость творчества и жизни. Художник, описываемый автором, мечтает создать шедевр. Но видимая в воображении картина никак не получается на полотне. Он не замечает ничего, кроме большой картины и она заменяет ему семью. К жене и ребенку отношение как к вещам, которые или помогают или мешают воплощать замысел.
Показан жестокий мир конкуренции, когда кто-то решает какую картину показывать на выставке и какую картину продать. Способы раскручивания и неприятия нового простыми людьми. И увы, художник после каждой неудачи у публики уничтожал свои работы. Он постоянно переделывал полотна и не смог закончить... Недостижимости идеала убило и семью, и ребенка, и художника.
Так же в этой книге, автор показал и себя. Писатель, друг главного героя, рассказывает о муках написания книг, о своей жизни, которую всю занимает только работа. О не удовлетворении результатом. Вся эта книга о сложности творчества. Для Золя это очень тяжело. Это отнимает все силы и увы не приводит к счастью. Только бесконечные трудные поиски.....
Читаешь и задумываешься кто все же прав, и как определить что является шедевром. Оценивать что то сложно, ведь в разные моменты картина может нравится или ужасать. И каждый выбирает свой путь. Можно искать недостатки, а можно достоинства. Каждый решает сам творчество мука или радость.

я прочитала 7 книг Эмиля Золя,и это сильно отличается от всех! Оно эмоциальное,оно сильное,оно чувственное,доводящее до безумства!!!Я читала его два раза,и с каждым повторным прочтением все больше вникала в сущность Клода Лантье. Его гениальность совместно с его безумством не позволила ему нормально жить. Он хотел воплотить жизнь,но не видел,что это случилось,когда Кристина забеременела,не заметил зарождение любви к ней,не смог воспротивиться тайному желанию,которое скребило его душу,и в конце концов,не поняв смысл воплощения жизни совершил самоубийство.Он не смог понять то,что его идею невозможно воплотить, невозможно влить душу в картину(это было возможно только в Гарри Поттере). А,Сандоз,о бедный Сандоз,так сильно веривший в крепкую дружбу и так неожиданно разочаровавшийся во всем,просто его душа была не такой бурной,как у Клода.А Кристина,эта юная,невинная девушка,которая не смогла смириться с безумством Клода и обезумела сама...
Советую прочитать и советую прочувствовать эту книгу!

Не знаю, стала бы я читать "Творчество" Золя, если бы раньше не прочла биографию Сезанна. Скорее всего, нет - образец французской литературы конца 19 века, чего я там не видела. По факту - да, чего я там не видела. Интерес был, скорее, не совсем литературный, а "что такого нужно было написать, чтобы лучший друг после прочтения до конца дней с тобой не разговаривал". Ну, за что боролась.

Роман повествует нам о жизни молодых людей, решивших посвятить свою жизнь творчеству. В центре сюжета - Клод Лантье, художник с многообещающими новаторскими замашками, и Сандоз - столь же молодой и амбициозный литератор. Есть еще их друг детства Дюбош, архитектор, и прочие, кого неординарность Клода собрала в тесный кружок мечтателей, желающих славы и переворота в искусстве. Начинается славно, к тому же в историю практически сразу вводится прекрасная незнакомка, классика жанра. Роман как роман.

Дальше - больше, Клод с прекрасной дамой сбегают в деревню, друзья постепенно удаляются друг от друга, меняется жизнь вокруг - и они сами все меняются. Кто-то получает признание, кто-то прозябает в нищете, у Клода рождается сын и желание вернуться в Париж, творить, найти себя в искусстве, совершить-таки этот долгожданный переворот! Но признание не приходит, писать не получается, Клод постепенно съезжает с катушек, а дальше все совсем плохо. Ну вот прям чистый чернушный тлен.

Что мне думается по всему этому поводу. Странную штуку затеял Золя - взял свое биографическое детство, взял себя на одну из главных позиций, взял своего друга, за которого так долго горой стоял перед всеми, которого выручал столько раз. И написал вот это. Зачем? Я не могу понять. Психология романа здесь не так увлекательна - психология автора, вот что цепляет меня в первую очередь. И разгадать эту загадку мне не под силу.

Резюме: В принципе, ответ на вопрос, чего такого Золя понаписал, мне после прочтения стал ясен. Множество других вопросов - туманны, и думать их не очень приятно. Тяжелый и во многом разочаровывающий текст.

В выставочных залах многолюдно, как на деревенской ярмарке в воскресный день, так что к картинам приходится проталкиваться, помогая себе плечами. Некоторые стоят затраченных усилий, другие нет. Из соседнего зала доносятся взрывы мощного, сотрясающего стены смеха, которому вторит визгливое хихиканье, заливистый лай, похрюкивание, и весь этот безумный многоголосый гогот могучей колесницей катится над головами посетителей, сметая все на своем пути.

С трудом пробираюсь в тот зал. Взгляд тут же упирается в изображенную на картине женщину, раскинувшуюся на траве, точно Ева, во всем блеске своей ослепительной наготы. Общество двух полностью одетых мужчин ничуть ее не смущает, она полуотвернулась от них, задумчиво глядя прямо на зрителя.

Даже мне, типичной жительнице XXI века, чьи органы чувств пресытились обилием образов, запахов, звуков, мне, почти разучившейся удивляться, задумка художника кажется смелой, не совсем понятной. Что уж говорить о парижанах века XIX? Они и вовсе ничего не разумеют. Вон, потешаются.
− А кто художник? – спрашиваю.
− Да кто их разберет, выскочек этих? Какой-то Лантье…

Своим наделавшим много шума в Салоне Отверженных творением главный герой романа, Клод Лантье, бунтует против официального искусства того времени, крича о его бессмысленности. «Его картина была подобна взрыву в старом чане для варки асфальта, из которого хлынула грязная жижа традиций, а навстречу ей ворвалось солнце». Занималась заря импрессионизма, стремящегося запечатлеть мимолетные мгновения жизни во всей ее бесстыдной наготе, любить ее такой, какая есть, не приукрашивая и не романизируя.

Клод, соединивший в себе виртуозную кисть Делакруа с реализмом Курбе, – это собирательный образ, в котором я узнавала то Эдуарда Мане с его скандальным «Завтраком на траве», то Клода Моне, пишущего воздушные женские фигуры в цветущем саду, то Поля Сезанна, увлеченно раскладывающего абрикосы для натюрморта.

Не страшась ни душевных мук, ни телесных страданий, ни нищеты, Клод по доброй воле возлагает себя на алтарь Творчества, принося себя в жертву капризному и непостоянному божеству, которое не спешит осенять его лучами славы. И работает, работает как одержимый.

…Взгляд натыкается на исхудавшего молодого человека в поношенной одежде, который пристально всматривается в обнаженную плоть на картине. Надежда в его глазах гаснет, сменяется разочарованием, и он морщится, точно от боли. Вот же он, создатель «Пленэра»! Протискиваюсь ближе, касаюсь рукой плеча и, склонившись к самому его уху, шепчу:
− Они признают и оценят ваш талант. Скоро.
− Время покажет, − отвечает он и, развернувшись, растворяется в толпе.

Страшно тяжелая книга, как впрочем многое у Э.Золя.

Веселого и счастливого так мало в этом романе. Было бесконечно жалко ребенка,которому не посчастливилось родиться в семье женщины ,которая его откровенно не любила и мужчины не замечающего ничего кроме своих картин . К сожалению, это прототип современности....

«Она считала его таким непослушным, но теперь он послушался… Сколько раз она твердила, когда он играл: «Не шуми, не мешай отцу работать!» И вот теперь он утих, и на этот раз надолго. При этой мысли она захлебнулась от рыданий, глухие стоны вырывались у нее из груди. Клод, охваченный нервной потребностью, двигаться, принялся ходить взад и вперед. »

Думаю, книга учит тому, что если что-то не получается с радостью и легкостью ,то этим не стоит заниматься , не нужно тратить бесценное время на не свое занятие. В данном романе это была художественная деятельность. Я ,как человек закончивший художественную шк. и прошедший курсы в Институте искусств, могу с уверенностью сказать, что если работа не идет от души , то есть доставляет дискомфорт и напряжение, то значит не стоит браться за кисть.

Жаль ,что главный герой был слишком одержимым какой-то несусветной жаждой разрушить все старые традиции художественной школы, вместо того ,чтоб просто жить и радоваться. Просто заниматься любимым делом . Просто не переделывать свои работы на сто пятьсот раз , видя ,что ну не получается у него нарисовать хорошо ни с первого, ни с тридцатого раза.

И рыдать потом от того,что его картины не принимают в обществе. В общем , довольно сложная , многосюжетная книга раскрывающая все муки творчества человека, который упустил все счастье жизни в погоне за призрачными идеалами.

Эту книгу стоило бы назвать "Одержимость". Цепь мук, перерастающих в истинный ад, корень которого - искусство.
О, если искусство - это помрачение рассудка, нищета и запустение, равнодушие к людям и себе самому, - пусть искусство идёт в задницу. Если погоня за идеалом должна свести в могилу и художника, и его близких, если Произведение должно затмить собой жизнь - пропади оно пропадом.

К вопросу о том, почему я не люблю вымученное, выстраданное прекрасное, почему мне мил тяп-ляпистый стёб - за ним не стоит жертвенных алтарей. Монументальные , сто раз переписанные полотна, романы, что пишутся целую жизнь - сколько положено на них! Не напрасно ли?
Может быть, напрасно, может быть, нет. Что до того художнику? Похоронив всё на свете, он сделает из похорон сюжет, и умирая, скажет: "надо бы ещё поработать".

Золя знал, что писал, он сам был такой - мерси за справку братьям Гонкур. И - сужу по первой книге, что читаю у автора - был мастер передать страдания как свои, так и чужие. В мощной финальной сцене хотелось вопить вместе с главной героиней: "Прекрати! Перестань! Опомнись!".

Только одного не пойму - при чём тут Сезанн, про "полубиографию" которого здешние рецензенты повторяют друг за другом? Сколько я не рылась в памяти - ничего общего. Зато "Пленэр" очень смахивает на "Завтрак на траве", да и первый описанный Салон - явно тот самый, 1863 года. А прототипы других художников и работ - если они есть - поискать интересно.

Муки «Творчества»

Золя начался для меня «Дамским счастьем», романом, после которого я схватилась за Эмиля и решила не отпускать книгу за книгой на протяжении всех «Ругон-Маккаров» в хронологическом порядке. Одолев «Карьеру Ругонов» и «Добычу», насытившись вдоволь политикой и финансами, я нарушила-таки свои планы и взялась за «Творчество», тем более, что прототипами романа были ведущие импрессионисты – представители моего любимого направления в живописи.

Не знаю, быть может, слишком притерлась я к Эмилю, и мне надо было на время оставить француза со всем его реализмом-натурализмом, или мои ожидания бежали впереди паровоза – действительного результата прочтения… Но вышло так, что роман из 20-томной серии, которого я более всего ожидала, на деле оказался наименее любимым из 4 прочтенных. Чем не реализм?..

В Клоде угадывается, конечно, Сезанн: нерадостные обстоятельства жизни последнего тому показатель и мучительные творческие поиски. Сандоз, понятное дело, – сам Золя, бывший лучшим другом Поля. И если сомнамбулический на всем почти протяжении книги Клод вызывает сочувствие/раздражение/тоску, то к его другу-романисту претензий куда больше. Так и хочется осмелеть и, будь возможной сейчас встреча с плодовитым автором, погрозить ему пальчиком: очень уж Вы, мол, Сандоз, положительный. И какой же Вы, Сандоз, реалист с этими Вашими бесполезными уже «четвергами», в которые люди, уже давно не друзья (да и не бывшие ими, как оказалось), готовы перегрызть друг другу глотки? И какой же Вы, Сандоз, лучший друг Клоду, тогда как сидите и слушаете – и терпите! – поношение его в собственном доме, хотя и в соседней комнате? Но это я так… немного умаляю заслуги (которые, несомненно, были) героя-романиста, чтоб не казался он слишком сахарным.

Но Золя, как и всегда, достоин похвалы хотя бы за одно: «Творчество» - роман действительно реалистичный. Чего только стоит заключительная сцена на кладбище, когда после отведенного им 5-летнего срока останки извлекаются из земли и уничтожаются, дабы уступить место новым «жильцам». Сандоз и Бонгран, оказавшиеся единственно преданными Клоду, сильно напомнили Растиньяка и Бьяншона с многострадальным Горио.

Еще один плюс «Творчеству»: система отбора картин к Салону теперь предельно ясна; кому как не Золя, бывшему художественным критиком, ее не знать. Но, если теперь я захочу окунуться во времена своей любимой живописной эпохи, то не возьмусь за книгу, а скорее в очередной раз посмотрю «Импрессионистов» Тима Данна. Экранный Поль снова бросит в камин этот роман, присланный Эмилем в подарок, решив навсегда прекратить с писателем всякое общение. И теперь я вполне пойму – за что.

Котёнок забился в тёмный угол, сидит и ждёт, не понимая, в чьих руках окажется - в добрых или в руках живодёра.
Кристина - воплощение беззащитного котёнка. Клод - живодёр.
Героиня направляется к слепой госпоже, чтобы стать её помощницей. Как мне показалось, в этом есть глубокий символизм.
Ах, как бы хотелось знать: какие поступки не стоит совершать; от чего необходимо отказаться; какое слово станет спасительным; кому можно доверить свою жизнь...
Клод тоже слеп, но слепота его иного рода. Он не видит ничего, кроме своего холста. Он - вампир, высасывающий энергию из всего, с чем соприкасается. Сначала из этой бедной девушки, потом из природы в деревне, которая вскоре ему надоедает. К чему приводит этот вечный поиск прекрасного? К страшной трагедии, которую он использует для достижения цели. Да, цели он добивается, но ни покоя, ни удовлетворения это ему не приносит.
Отец Клода и он сам - настоящие хищники, паразиты, живущие за счёт других, каждый в своей плоскости. Им безразличны чувства близких. Это эгоизм, доведённый до абсолюта.
История, казавшаяся поначалу красивой сказкой, к финалу превращается в кошмар.
Повествование о всепоглощающей одержимости идеей, о детально написанной картине человеческой страсти, творческих амбиций и самолюбия, разрушивших не одну жизнь.

Борьба с салонной живописью разворачивается в «эпоху безумия и позора» и вписывается в ее летопись. Творчество, бескомпромиссное, имеющее своими истоками саму жизнь, противопоставлено академической и романтической традиции. Подражатели и эпигоны вытесняют новаторов, стремящихся к свободе и богатству выразительных средств, своего рода классовая борьба или борьба поколений, в которой не побеждает ни одна из сторон, побеждает только Империя. Милостью императора революционеры искусства изолируются в салоне Отверженных: то, что должно быть признанием, становится клеймлением и осмеянием. В угоду сложившихся вкусов все новое, выстраданное подлинными новаторами, прилизывается и подается под привычным соусом публике. Это делают спекулянты и пустышки, искусство становится биржей, успех измеряется стоимостью проданных картин, особняками, выстроенными на вырученные деньги, а его залогом становятся связи и благоволение влиятельных персон.

Между тем, признание художника все еще зависит от мнения знатоков и общества. Отсутствие не столько почитателей, сколько способных оценить работу, наносит смертельные раны. Но даже если признание публики зависит от случая, то самым жестоким критиком остается сам творец. Именно он выносит наиболее суровый приговор самому себе и своему творчеству.

«Творчество» – это трагедия, в которой художник, преклоняющийся перед природой и жизнью, стремящийся к воплощению ее красоты, вскрытию ее сущности, видит в своем детище лишь жалкого уродца в сопоставлении с замыслом. Найти в нем что-то прекрасное, значит пойти на компромисс:

В сущности, чтобы прийти к результату и не раствориться в постоянных поисках, эта сделка необходима, но кто-то, вероятно, вступает в нее охотнее всего, если сразу не начинает с нее. Именно так складывается представление о классиках, эталонах, признанных гениях и шедеврах.

Неудобная истина заключается в том, что мирок устоявшихся градаций таланта представляет собой лишь удобное встраивание в мещанскую буржуазную систему ценностей. Картина или книга – такой же товар, как хлеб или ночной горшок, удовлетворяющий соответственные потребности. Потребитель защищен от сведений о товаре, которыми обладает производитель, от необходимости знания и трудозатрат. Это делает товар привлекательным, дарит неотъемлемое удовлетворение от обладания.

Роман открывает дверь на кухню посетителям ресторана искусства. Кровь, грязь, рабский труд, вражда – все, что необходимо рассеивает иллюзии о процессе творчества как увлекательной и приятной работе: