Сказка

Это небольшая (140 страниц) прекрасно изданная книга. Писать о таком коротком произведении без спойлеров практически невозможно, но попробую.
Это не роман и не притча, как написано в аннотации. Исключительно эклектичный текст, в котором есть "задел" (короткое описание жизни Вани, выжившего после "ядерки"), три истории от наших признанных во всём мире классиков и счастливый финал.
Я так понял, что ради этих трёх историй книга и появилась. В них Владимир Георгиевич в очередной раз блеснул как непревзойдённый стилист. Только истории здесь более "Сорокинские" (не как в" Голубом сале").
Первая история "от" Льва Толстого просто прекрасная стилизация, со своим нервом и блестящим финалом.
Вторая - под Достоевского(она самая длинная) - тут уже берутся только темы (Петербург, униженные и оскорбленные, падшая женщина, бесы), ну и среднестатистическое количество чревоугодий и соитий от Сорокина.
Третья - под Чехова - скорее пародия даже не на Чехова, а на раннего Сорокина ( в голову приходит "Пир" и "Сердца четырёх") с использованием героев "Вишневого сада". Вот тут уж автор разошёлся от души!
Создалось ощущение некоторой поспешности - но видимо эти три истории очень хотели увидеть свет и они это заслужили. Концептуальность здесь искать, наверное, не надо. Автор имеет право.

Дочитала, всхлипнула как наше общее самое потаенное желание легко разгадывается. Но больше все-таки похихикала — теперь жду, что когда книжка наберет продаж и отзывов, автор выйдет с заявлением, что текст сгенерирован ИИ.
И огребет общемировой скандал, проклятия, визг общественности и литературоведов. Что там Пелевин с его многотомными обзывалками для критиков? Вот как надо троллить весь литинститут разом — немая сцена будет на неделю, Гоголь рукоплещет. А потом - вой, переходящий в жаркие дебаты. Что есть писательская мысль? Человеческое мастерство? Потом подключатся философы… Ох, это будет красиво. Может, наконец, вынесет автора на общемировую сцену, сколько можно мириться с привязкой к великому и могучему?

Если так не случится, то даже обидно. Потому что — ну, а кто если не Владимир Сорокин может себе такое позволить? Насрать в сметану? Он, как будто всем своими текстами готовился к появлению нейронок. Заранее точно продемонстрировал, что сам любой ИИ легко уделает, а вот раздуть мировой скандал из сказки — настоящее искусство.

Надо только дождаться относительно спокойного исторического периода, а это по нашим временам ресурс дефицитный.

Интересно, на полимаркете примут такую ставку?

У Сальникова в "Петровы в гриппе" был эпизод в автобусе, где пенсионер грязно пристает к школьнице.
В последнее время творчество литературных дедов мне все больше напоминает этого пенсионера. Что Проханов со своим "Лемнером", что Сорокин со "Сказкой" - нам будто старики нашептывают свои грязненькие фантазии, на исполнение которых в жизни они уже не способны.

А еще реально пугают два момента:

• у Проханова главный герой с позывным Пригожий насилует девушку на глазах у своих наемников, прототипом этой девушки является внучка самого Проханова.

Короче, этот флер мне не нравится.

Что по самой "Сказке"? Автор бъет по больному и манипулирует чувствами читателя, ну и попутно садится на своего любимого конька, кривляясь и подражая Толстому и Достоевскому (с Чеховым у него не получилось, как всегда).
Читается за пару часов, но стоит ли она даже столько времени нашей жизни - большой вопрос.

На иллюстрациях для презентаций издательство Freedom Letters всегда изображает новую книгу Владимира Сорокина «Сказка» толстенным талмудом минимум на шестьсот страниц, словно бы стыдясь и комплексуя из-за того, что в реальном издании их всего сто пятьдесят. Но проблема произведения, в котором Сорокин, как и его вечный антагонист Пелевин, бессмысленно копирует сам себя, конечно, не в размере.

Сюжет «Сказки» разворачивается в убогом мире России после ядерки. Подобрав на свалке говорящий и смердящий сучий потрох, четырнадцатилетний сирота Ваня притащил его к себе в землянку, однако сожители мальчика не оценили его детской отзывчивости и отправили паренька вместе с вонючей котомкой восвояси. Так бы и сгинул Ванюша где-нибудь на постапокалиптической свалке, если бы сучий потрох не привёл его в книжную пещеру, где из нефритового ларца мальчику явилось чудовище с тремя головами:

Классики из ларца, как положено, предложили мальчику загадать три желания, первые два из которых он потратил на всякую фигню. А вот третье «хочу» Ивана, желание оказаться в довоенном мире с родителями, дедом да кошкой с собакой, вынудило литературных старцев отправить его проходить три поприща, которые в рамках книги выглядели как три очередные сорокинские стилизации в обнимку с деконструкцией:
первая деревенско-толстовская с сеновалами да греховными помыслами,
вторая петербуржско-достоевская с униженными, оскорблёнными и, конечно, святой блудницей,
третья вишнёво-чеховская с садами на марсе да говном в сметане.

После того, как на презентации Сорокин рассказал, что книгу читала его двенадцатилетняя дочь, закрались сомнения, что писатель уже не торт: а как же фирменные трэш, угар и содомия? Неужели в «Сказке» слошные невинность и благолепие? Но нет, беда как раз в том, что и Сорокин, и его приёмы за более чем сорок лет творчества, остались неизменны, изменился читатель, для которого очередное выполнение фирменных литературных трюков, перестало быть интересным. Разве может шокировать вымышленная дефекация в сметану того, кто хоть раз ждал ночной поезд на Александрплатц? Меж тем Сорокин будто бы попросту не верит в возможность разговора с современностью иначе, чем через самоповтор, и не понимает, что бесконечное нанизывание доведённых до автоматизма стилистических приёмов, за которыми не стоит никакого содержания, – это монотонное эхо собственного голоса, раздающееся из деревянной бочки, а вовсе не диалог с эпохой. Когда-то писатель разоблачал культурные симулякры, а теперь сам превратился в один из них.

Но не всё так уж плохо и бессмысленно. В «Сказке» как минимум имеется щемящий горько-сладкий финал. Есть те, кому он кажется душеспасительным хэппи-эндом, говорящим о том, что литература всегда готова предоставить нам надёжное укрытие. Мне же видится в нём горечь признания того, что все наши мечты о «как раньше», о жизни в уютном мире без хлопот и забот, могут быть реализованы только в виде бестелесной фантазии, окружённой пустотой, и в этой фантазии мы обречены на бесконечный день сурка, дающий хоть какое-то утешение. И как бы ловко читатель ни справлялся с нравственными уроками классики, как бы ни отточил навык спортивного ориентирования на морально-нравственные идеалы, ему уже не погулять в своём вишнёвом саду довоенного прошлого.

Блиц-аннотация: Толстой, Достоевский, Чехов на одной свалке: трехлицее чудовище, которое учит сироту добру и любви на фоне постапокалипсиса. Сказка? Сказка.

Ваня - подросток, живущий в землянке, за стенами которой постапокалиптический мир с руинами и буреломами. После ядерной катастрофы выжившее население занимается охотой, рыбалкой и собирательством. А главным местом собирательства-паломничества у них - "Великая Малакия" - огромная мусорная валка, где можно раздобыть многое, включая космонавта в скафандре и секс-андроида. Впрочем, у Вани желания вполне обычные - найти то, что можно выменять на еду или необходимые бытовые вещи.

В одну из таких вылазок Ваня обнаруживает гниющий... сучий потрох, который просит его сжалиться над ним, обещая помочь ему в жизни. Долго ли, коротко ли в итоге Ваня не только спасает сучий потрох, но, заодно, будучи изгнанным из деревни, прыгает в березовый пень и оказывается перед лицом трехлицего (!) чудовища. А имена-то у чудища говорящие - Лев, Федор и Антон. Поэтому, как и положено классикам русской литературы, они не только обещают исполнить три желания Вани, но, выслушав последнюю просьбу, предлагают пройти три круга литературного ада. Взамен - семья, утраченный мир, и немного надежды. Возможно.

В целом, конечно, Сорокин тут в своем репертуаре. Каждая из трех новелл - стилизация под классиков: Толстой - с его крестьянскими загонами; Достоевский - с его Петербургом, проститутками, бесами и сфинксами; Чехов - с его вишневым садом и обществом, которое пожрала моль и плесень.

Кто из нас "в годину ненастий" не скрывается от происходящего в литературе? Сорокин рассуждает на эту же тему с присущими ему юмором и грустью, рассказывая читателю о настоящем, но складывая мозаику текста в совершенно апокалиптичный узор. Стилизация у него не просто точная - она работает как форма мышления.

Во всех трех сюжетах Ваня появляется скорее как наблюдатель, и везде ему нужно сделать выбор, чтобы пройти испытание. В толстовском отрывке, где все персонажи зациклены на своих желаниях, Ване следует доказать, что любить другого надо делом. В стилизации Достоевского (самой большой из трех новелл), подростку же предстоит проявить самоотдачу. Но здесь Сорокин попутно живописует Петербург и его обывателей, охваченных будничным злом. Здесь же выведены персонажи, ряд из которых будут точно узнаваемы современными российскими читателями. В чеховском отрывке - вишневый сад переносится в будущее на Марс, с зигующим Илоном Маском, а все персонажи постепенно впадают в угар и мордобой, где Ване нужно суметь сохранить независимый и спокойный взгляд на происходящее.

Сорокинская карикатура - это своеобразная форма любви. Мне всегда интересно наблюдать за тем, как он использует в своих текстах гиперболы, метафоры и аллегории. Классика у Сорокина - не бронза, а как бы инструментарий для выживания или, если угодно, своего рода инструкция. Но здесь же есть и камень преткновения. Представив этот текст через энное количество времени, будет ли он понятен читателям или останется лишь представлять интерес для узких специалистов, хорошо знающих время, в котором он и был создан.

В "Сказке" все работает на ощущение: цивилизация умерла, но память о ней - живее всех живых. Поэтому книга получилась страшная, умная и грустная. Это одновременно постапокалиптический треш, притча и акт реконструкции: Сорокин сперва разбивает, а потом пересобирает наше великое прошлое, настоящее и будущее по кускам, вычищает, оживляет - и отпускает этого монстра в жизнь.

Финал получился несколько скомканным, но абсолютно в духе Сорокина. Правда складывается ощущение, что автор оказался и сам поражен ядовитой радиацией текста "Сказки". Поэтому, вполне возможно, что свет в конце романа - это лишь свечение ядерного гриба, который уже не оставляет никакой надежды, но лишь пепел и тени мертвых.

Злободневно. Ярко. И почти без мата.

Приятное лёгкое чтение, но не без намёка, как и должно быть в сказке. Разностильность оправдана тем, что каждый использованный здесь стиль – мем, а мемы – это не только ценный мех, но и смысловая нагрузка. Построение книги из мемов инженерно выверено, устойчиво и надёжно. Никто не хочет жить в неустойчивом доме или ехать ненадёжной машиной. А такие дома и машины строят из проверенных, стандартных элементов. Главное не стандартные элементы – в конце концов вся литература построена из одних и тех же 33 букв и ста тысяч слов, – а общий результат и внешний дизайн. С этим всё в порядке: нарисована верная общая картина, дизайн хорош, рука твёрдая. Квадратишь, пастишь, гут.

жеманно и уныло, как и ожидалось;

обещанные стилизации – где-то на уровне студенческих упражнений, будто стилизовал В. Г. не под реальных толстоевских, а под вульгарные представления о штилях; иными словами, на память приходят не Толстой, Достоевский и Чехов, а, в лучшем случае, старый КВН (кажется, КВН): – Сударь, да Вы гнушаетесь ерепениться!..

всё остальное тоже, скорее, про "милорда глупого" – и это, наверное, самое обидное: бывший типа деконструктор-ниспровергатель стал чем-то вроде говорящей головы из тв / ютуба, льёт себе свой елей, читается легко, мозг в процессе чтения иногда хихикает от щекотки, но совсем не напрягается.

в общем, Сорокин ПРИЯТНЫЙ АВТОР.
именно поэтому читать его давно уже не надо, но, блин, ежегодный ВГС наша норма.

Прочитал изданную в этом году заморским издательством Freedom Letters роман (но, скорее, раздутую в объём повесть) «Сказка» Владимира Сорокина. И ещё раз убедился: более схемного русскоязычного автора-постмодерниста у нас сегодня, пожалуй, нет.

Но прежде, чем пояснить мысль, коротко про сюжет «Сказки». В первую очередь, об очевидном — да, перед нами чистой воды сказка. В лубочном обрамлении, по форме — самая что ни на есть сказка, о чём даже говорит скучный, ожидаемый хэппи-энд. Сказки ведь добром кончаются? Ну вот, нате вам от Владимира Георгиевича. Правда, в отличие от сказочной классики в тексте нет ни намёка на мораль и назидательность, просто потому что Сорокин всегда показательно аморален — это не состояние его души, это всего лишь приём.

Так вот, сюжет: зачин у «Сказки» едва ли не «кысевский» (привет, Татьяна Никитична), отличается мелкими деталями сеттинга от тех сорокинских футур-антиутопий, которые он писал в последние лет пятнадцать («День опричника», «Сахарный Кремль», «Теллурия», «Манарага» и дилогия о докторе Гарине). Живёт на постъядерной помойке подросток Ваня, ничем не отличается от других точно таких же обитателей этой самой помойки. Найдя однажды в глубинах окрестных помоек волшебный говорящий сучий потрох, Ваня соглашается помочь тому, за что вознаграждается встречей с неким уродцем о трёх головах, вылезшем из нефритового ларца. Треглавый уродец с широкого барского плеча обещает Ване исполнение заветной мечты, а поскольку тот загадывает возвращение в старую детскую жизнь с воскрешёнными из мёртвых мамой-папой-дедушкой, то предстоит Ване пройти три поприща.

В образе трехголового уродца Сорокин совершенно непрозрачно зашифровывает, понятное дело, Льва Николаевича, Фёдор Михайловича и Антона Павловича. И дальше предсказуемо на 2/3 «Сказки» окунает Ваню в три стилизованных под тексты классиков вымороченных повествования. Вымороченных — потому что, опять же, метод такой у Владимира Георгиевича, выворачивать как бы наизнанку, обессмысливать литературное наследие. Постмодернизм, понимать надо! Обрисовывать эти вклеенные в сказку под Толстого, Достоевского, Чехова сюжеты не имеет никакого смысла. Потому что в них и нет никакого смысла, там даже подселяемый персонаж Ивана — чистая, ничего не значащая функция. Всё это простая, по-моему, давно уже даже наскучившая и самому Сорокину стилистическая игра от нечего делать. Ну, поупражнялся пару месяцев писатель на клавиатуре, получилась сказочно, отчего ж не издать, правда, Георгий Фридонович?

На этом рецензию можно было бы и закончить за «неимением» текста для рецензирования — не разбирать же всерьёз все те использованные стопицот раз приёмы и стилистические пассы рук Сорокина (Марк Липовецкий в своей статье про карнилизацию поставил в этой теме точку ещё двенадцать лет назад). Да вот сердце наполнилось стоном общих мыслей — о постмодернизме в русском его изводе.

Вообще всерьёз говорить о постмодернизме на исходе 2025 года — это всё равно, что прибивать вывеску «Читай-город» над провинциальным магазинчиком канцтоваров. Несерьёзно, люди смеяться будут и тыкать пальцами. Зародившийся в восьмидесятых годах как интересный и блестящий в текстах самых разных авторов эксперимент, русский постмодернизм через полстолетия окончательно выродился в бесконечно нудный самоповтор усвоенных когда-то приёмов и нарративных техник — ни уму, ни сердцу.

И это ведь не только у Сорокина так: и Виктор Пелевин, и Михаил Елизаров, и Александр Проханов вытаптывают до состояния пыльного грунта всё одни и те же тропинки. Да, у каждого из них своя, собственная тропинка, но все они вместе ведут в одну сторону — в никуда. Обсуждать тексты любого современного русского постмодерниста (а кто, кстати, в продолжателях? есть какие-нибудь блестящие светлые имена принимающих эстафету талантов?) становится бессмысленно после третьей-четвёртой книги. Потому что уже ясно прорисовываются индивидуальные схемы, за флажки которых каждый конкретный автор не вырвется. И это в лучшем случае, в худшем же — просто несмешно спародирует себя более молодого, яркого и блистательного, как это случилось, например, с провальной елизаровской «Юдолью» — блеклой копией копии копии хотя бы того же «Библиотекаря».

В этом и проблема постмодернизма. Как интересный эксперимент, прикол использовать в одном-двух романах можно. Однако же если так и стыть в этом поприще годами, как муха в янтаре, то заканчивается всё мрачной, далеко не сказочной реальностью: тексты стабильно выпекаются раз в год, но смысла в них нет. Потому что жизни нет: какая жизнь и движение в использовании раз за разом одной и той же схемы?

Это страшная книга.
Не литрами кровищи/блевоты/говна(нужное подчеркнуть), которые привычно видеть у Сорокина, нет... Здесь этих прилипших к автору элементов противного почти нет. Думаю, на них можно закрыть глаза даже не привыкшему читателю.
В "Сказке" заложено что-то очень... близкое? Не могу сказать, что родное, но такое до ужаса знакомое, будто оно всю жизнь таится у тебя под кроватью, смотрит в дверной глазок с изнанки квартиры. Это очень сложно описать, притча(вроде не роман и не повесть, а именно притча) вызывает внутреннюю тревогу, до дрожи во всем теле.
Литературные стилизации в очередной раз подтверждают, что Сорокин — хамелеон русской прозы, но по-настоящему трогает то, что за ними(а это лишь ничтожно малая часть), скорее даже то, что после них, в финале.
Мечты обманчивы, и благодать не так однозначна, особенно, когда исходит от Толстого, Достоевского и Чехова.