Мой лейтенант. Военная проза

Были дни, когда я понимал людоедство. Оправдывал. Я весь превращался в пустой желудок, он корчился, вопил от безумного желания жевать что угодно. Мусор, просто грязь, горсть земли, опилки. Исчезла брезгливость. Я вдруг увидел прохожих, это было мясо, скелеты, на которых ещё было мясо.

Людоедов ловили, забирали, вряд ли их судили, их, возможно, пристреливали. За что? Голод сметает все запреты. Преграды рушатся одна за другой. Ничего не остаётся.

Мужчина сидел на ступеньках подъезда, жевал перчатку. Кожаную. Мутные неподвижные глаза его ничего не видели. На самом деле он уже мертвец, но продолжает жевать. Кожаные пальцы, чёрные, торчали у него изо рта. Шевелились. Картина эта осталась в памяти навсегда.

Народишко у нас холопский, пуганый, самодоносчики, прикажут - в петлю полезут.

Брехня, врет Сталин, за придурков нас держит. Бегом бежали, отступая, Украину сдали, Беларусь и четыре с половиной миллиона ухайдакали на бегу!

Пояснил, что поймал немецкую передачу, там приводили выступление Гитлера в октябре - нет, мол, смысла обещать вам, что мы победим Советский Союз, мы его уже победили! "Тоже брехун".

Массовость смерти, блокадная обыденность её, рождали чувство ничтожества жизни, разрушали смысл любого желания. Человек открывался в своем несовершенстве, он был унижен физически, он нравственно оказывался уязвим - бредущий труп. Сколько людей не выдерживали испытаний, зверели.
Блокада открывала человеку, каков он, что он способен выдержать и не расчеловечиться.
Блокада отделяла Ленинград от страны и от власти.

***
У Баскакова была гнетущая манера, он приходил в землянку, садился и молчал. Смотрел на одного, на другого, ничего не спрашивал... 10 минут, 20, потом встанет и уйдет так же молча, оставив и нам свое тяжелое молчание.

Ночью было видно, как горел Ленинград. Издали пламя казалось безобидным и крохотным. Первые дни мы гадали и спорили: где пожар, что горит - и каждый думал про свой дом, но мы никогда не были уверены до конца, потому что на горизонте город не имел глубины. Он имел только профиль, вырезанный из тени. Прошел месяц октябрь, затем ещё, ещё... Город все еще горел, и мы старались не оглядываться.

Сперва казалось, что к голоду привыкнуть нельзя. Но теперь это чувство притупилось, во рту всё время ныло. Десны опухли, они были как ватные. Шинель, винтовка, даже шапка становились с каждым днем тяжелее. Все становилось тяжелее, кроме пайки хлеба.

Шелестя, проносились над нами невидимые снаряды и взрывались где-то посреди города. Мы ощущали лишь глухой толчок земли. Сперва мягкий шелест над головой, потом удар. Воздух оставался чист, и небо оставалось голубым. Мы держали оборону, мы защищали город, а они всё равно добирались туда через наши головы, они били, били каждое утро и после обеда, перемалывая город в камень.

И во сне бывает больно.

...так мы и не спросили, дадут ли нам за этих немцев ордена.

• А зачем тебе, - сказал Максимов, - за такое дерьмо... Я этого лейтенанта сразу разоблачил.

• А ты не боишься?
• Мне-то чего бояться?
• А я боюсь... Нет, я другого боюсь, - сказал я. - Что потом забуду всё, вот чего боюсь...

  ***

Елизаров (комиссар), например, мог рассказать, как мы здорово сорвали план Гитлера, а потом вдруг обронить: "И что получилось?"
То, что говорил комбат, надо было выполнять, то, что говорил комиссар, надо было понимать.

Ночью над городом взлетали ракеты, было видно, как пожары выжирают нутро города.

Командование поощряло тех, кто атаковал, кладя своих без счета, отчитывались не своими потерями, а потерями противника, сколько немцев вывели из строя.

***
Ныне вступить в партию, считал он, это душевный подвиг, это требует бесстрашия. Если погибать, то с гимном, во имя идеи, как борцы с фашизмом, как защитники советской земли.

Смерть работала в окопах, в городе, это от немцев, а ещё от своих - особисты, трибуналы. Откуда дырку получишь - без разницы.

Это был тот счастливый случай, который пришел ко мне на встречу, они ходят на встречу, но важно их заметить и не разминуться с ними.

Блицкриг в России не проходил.

В жизни бывает момент, один момент, если упустишь его - это навечно.

Фельдмаршал Лееб понимал его, однако Ленинград должен был пасть. Сентябрь-октябрь-ноябрь - в городе начинался голод, было известно, что запасов продовольствия уже нет, город не имел права сопротивляться.

На войне приказ и необходимость большей частью совпадают.

***
Я знал много стихов, читал ей, читал Пастернака, его стихи я плохо понимал, поэтому они мне нравились.

У него всегда хиханьки, то ли успокаивает, то ли сам верит.

Нас ведь как воспитали - ошибок там, наверху, не бывает. (...) ...обычно люди учатся на ошибках, если ошибок нет, то и остаются неучами.

Его война была для нее сплошным бегством. Что он, не набегался? На такой войне героем становятся посмертно.

Сверху, кроме бомб, шпарил еще треск пулеметов, пули взвизгивали о металл, дырявили землю, я молился, обещал Боженьке верить в него, всегда и везде, ничего другого я не имел и протягивал ему свой жалкий дар.

Тогда, на станции Батецкой, вся моя двадцатилетняя жизнь стала вдруг небывшей, от нее осталось лишь то, что не состоялось, неосуществленность.
А я думал, что воевать будет легко. (...) Ничего не успел, а меня уже превратили в ничтожество, ничего не осталось, никаких иллюзий, мечтаний, планов, все сгорело. И мое самомнение... Передо мной всегда будет смрад моей трусости. Война воняет мочой.

Жаль Подрезова, никто не узнает, что на самом деле он не про геройство думал, скорее про свое достоинство. Свое собственное, для себя, я никогда раньше не думал, что у человека есть внутри кто-то, кто его или уважает или не уважает.

Отступление было обозначено пожарами, вздувшимися трупами лошадей и солдат. Короче - вонью. Поражение - это смрад.

Отступать Красную Армию не учили. ... Армия наша была машиной без заднего хода.
Но в истории того мучительно стыдного лета войны, движение немецких колонн натыкалось на непредвиденное.

Наше дело солдатское - держись поближе к кухне, подальше от начальства.

Когда что-то случается, память сохраняет не только сам случай, но и то, что было до него.

Взгляд интенданта был обращён внутрь, что-то он рассматривал внутри себя.

***
Какое счастливое слово: "воля".

В тот первый год солдат проживал на переднем крае в среднем четыре дня.

"Если мы будем пытаться поссорить прошлое и настоящее, мы проиграем будущее". (Черчилль)

На экзамене в школе учительница спросила меня - почему Л.Н.Толстой в своей эпопее "Война и Мир" описывает не нашу победу, как русские войска входят в Париж, разгром Наполеона? Нет, у него по сути история нашего поражения, французы в Москве, пожар Москвы, Наполеон в Кремле. (...)
... в первоначальный период войны, когда вторжение французов шло неудержимо, Россия терпела позор поражений, отступлений. Был упадок воли, разочарование, беспомощность начальства, но стали открываться сокровища духа народного. Даже когда Москва сгорела, духом не пали. Наверное, эта стойкость, эти резервы сознания и любви к родине привлекли Толстого. Победа, она мало что открыла бы, она следствие тех испытаний, какие русская армия выдержала, не капитулировала.