Wellness

Маленькой она думала: «Вот бы съехать от родителей, тогда я буду счастлива». Потом она съехала от родителей, перебралась в Чикаго и стала думать: «Вот бы найти хороших друзей, поселиться в хорошем районе, построить хорошую карьеру, встретить хорошего парня, тогда я буду счастлива». А потом она обрела все это и стала думать: «Вот бы выйти замуж, тогда я буду счастлива». Выйдя замуж, она стала думать: «Вот бы родить ребенка, тогда я буду счастлива». И наконец: «Вот бы переехать в дом получше, в идеальный дом, в наш дом на всю жизнь, и тогда я буду счастлива».

у солдат Второй дивизии по спине побежали мурашки: они хорошо знали статистику, согласно которой лобовая атака при высадке на японский берег обычно приводила к потерям примерно девяносто двух процентов живой силы, и по сравнению с этим прошлогодняя операция на пляже Омаха-Бич казалась чуть ли не отдыхом на море. И вот, добравшись до Японии, они со сложным чувством и одновременно с глубоким облегчением обнаружили, что Соединенные Штаты несколькими днями ранее применили атомные бомбы, чтобы уничтожить два города, и Японская империя быстро капитулировала, и они не будут захватывать Японию, а скорее мирно ее оккупируют – ощущение было такое, словно всем морпехам из Второй дивизии разом сделали лучший в их жизни массаж, потому что напряжение, стресс и тревога мгновенно улетучились. Рота Корнелиуса высадилась недалеко от Нагасаки, одного из двух разбомбленных городов, хотя с их позиции трудно было догадаться, что что-то не так, – разве что в воздухе висела душераздирающая, жуткая тишина. Нагасаки – город долин, бомба была сброшена на одну из таких долин в центре, и это уменьшило разрушительный эффект взрыва. Бойцы из разведки описывали душераздирающее зрелище тотального разгрома – пустыня обломков и пепла, скелеты, лежащие под открытым небом, – но для Корнелиуса, расположившегося в гавани, эта передислокация была относительно легкой и скучной задачей. В его обязанности входило патрулировать доки, что он и делал в тишине и одиночестве. В первые несколько дней он не видел ни души. Никто из местных не проявил желания взаимодействовать с оккупантами – из-за вполне обоснованного негодования, вызванного бомбардировками, а также из-за многолетней пропагандистской кампании японского правительства, которое утверждало, что любой американец, сошедший на берег, начнет немедленно и жестоко насиловать и убивать.

оказалось, мужчинам неприятно слышать, что ее отец временами был склонен к насилию. Когда в ответ на вопрос номер один она говорила, что любовь отца к ней иногда сменялась гневом – что он мог сломать теннисную ракетку или разбить экран телевизора, что в стене то и дело оставалась вмятина в форме кулака, – это, как правило, не вызывало в них любви. Скорее жалость. Или беспокойство. Или ту особую отстраненность, которая так необыкновенно хорошо удается мужчинам, как будто, когда они слышат нечто подобное, у них в голове переключается какой-то рычажок и в глазах читается: «Ой, нет, она сломана, пора валить».

Она добилась большего успеха, когда слегка переделала свою историю, и эту версию ее испытуемые сочли куда привлекательней: теперь ее отец был требовательным тираном (правда), перфекционистом, которого интересовали только внешние атрибуты и деньги (правда и правда) и который наживался на чужих страданиях (тоже правда и нечто вроде семейной традиции). Себя же она выставляла эдакой бунтаркой, отказавшейся от отцовского богатства и переехавшей в другой конец страны, чтобы начать все с нуля.

Вот это другое дело, это уже звучит героически.

В результате оригинального эксперимента был сделан вывод, что дети, которые не съели маршмеллоу в течение пятнадцати минут, добились большего успеха в жизни благодаря способности контролировать свои порывы и откладывать получение удовольствия. Но авторы нового эксперимента учли множество неочевидных факторов и пришли к новому выводу: дети, которые могли прождать пятнадцать минут, делали это не потому, что лучше себя контролировали. Нет, чаще всего они просто были богатыми. Эти дети понимали, что всегда получат столько маршмеллоу, сколько захотят и когда захотят. Поэтому они могли позволить себе потерпеть. А дети, которые не стали ждать пятнадцать минут, как правило, были из бедных семей, и они потянулись за маршмеллоу не потому, что были импульсивными, а потому, что, когда ты живешь в хронической нужде, то не идешь на риск, а берешь, что дают. Если следить за этими детьми по ходу их взросления, нет ничего удивительного в том, что в среднем у богатых результаты будут лучше, чем у бедных. И это очень мало говорит о терпении, импульсивности или отложенном удовольствии.

Элизабет достала ноутбук и показала ему фотографию такой кухни. Она собирала, систематизировала и объединяла в папки сотни картинок, а также добавляла в закладки десятки сайтов и создавала плейлисты на «Ютубе» – типичная Элизабет, исследующая предмет со всех возможных ракурсов. На фотографии, которую она показывала Джеку, была кухня с полками из темного ореха, где со вкусом расставили белые тарелки, белые пиалы и белые кофейные кружки, перемежая их маленькими причудливыми предметами декора. Все либо белое, либо в древесных оттенках, вся посуда из одного сервиза, ни на одной поверхности нет жирных разводов, большая фермерская мойка чистая и пустая, в поле зрения нет никакой техники – ни тостера, ни микроволновки, ни кофеварки. Это кухня как будто предназначалась скорее для рефлексии и медитации, чем для приготовления пищи.

– Видишь? – сказала Элизабет. – Разве это не красиво?

Джек кивнул.

– Ну да, миленько, – отозвался он, пытаясь быть дипломатичным. – Но я подозреваю, что это скорее заслуга бюджета в миллион долларов, чем открытых полок.

Они сидели за столом в своей маленькой захламленной кухне в Уикер-парке; их самая обычная раковина, вся в пятнах от воды, была полна грязной посуды, возиться с которой ни Джек, ни Элизабет не любили, холодильник был заляпан отпечатками пальцев восьмилетнего ребенка, регулярно забывавшего вымыть руки после еды или игр, под тостером скопилось уже с четверть стакана горелых хлебных крошек, некогда прозрачные стеклянные стенки кофеварки подернулись практически несмываемым налетом, а микроволновка изнутри была покрыта засохшей красной коркой, свидетельствующей о том, что в ее недрах многократно взрывались томатные соусы. Разница между их образом жизни и образом жизни людей с открытыми полками была колоссальной.

– Дай-ка я проведу краткую демонстрацию, – сказал Джек, встал и подошел к навесному шкафчику, где они хранили все пластиковые тарелки, ножи, вилки и детские кружки-непроливайки, накопившиеся за годы, пока Тоби был маленьким, а также совершенно безумную коллекцию пластиковых контейнеров самых разных размеров (некоторые даже с крышками); все они были так плотно втиснуты в шкафчик, что стоило открыть дверцу, как один из больших контейнеров вывалился и с гулким стуком ударился о столешницу, на что Джек и рассчитывал. За ним последовал каскад из остальной посуды: гора утратила свою структурную целостность, развалилась, и контейнеры один за другим попадали на пол, так что демонстрация в итоге оказалась куда эффектнее, чем Джек предполагал.