Тоннель

С секундной задержкой звук выстрела долетел до синего микроавтобуса с распахнутой задней дверью и разбитым стеклом. Он был значительно громче того, пистолетного, который раздался утром у дальней решетки, а после к тому же послышались крики; и двое мужчин, которые четверть часа назад разбили в чужом микроавтобусе окно, чтоб добраться до запертых там инструментов, разложили их на асфальте и были очень этими инструментами заняты, переглянулись и, не сказав друг другу ни слова, побежали на звук.
А женщина, которая сидела невдалеке у стены, ничем как раз занята не была и выглядела так, словно оба мужчины, и микроавтобус, и выстрел противны ей одинаково, посидела еще немного. Проверила шнурки на кроссовках и левый перевязала. И только затем наконец поднялась, оглядела кучку ворованных инструментов и выбрала из нее короткий ломик-гвоздодер. С отвращением взвесила его на ладони и все-таки побежала следом.

— Послушайте, я прошу вас! — раздался вдруг зычный голос, и водитель автобуса из последних сил повернулся на этот голос, уверенный, что увидит батюшку — седого и старого, с бородой и крестом. Конечно, ну как он забыл-то про батюшку. — Прошу вас! — повторил седой и старый, но без креста и черного платья, а в чем-то, наоборот, белом, заляпанном спереди бурыми пятнами, и сам тоже темный, носатый. А все-таки было в нем что-то такое, что крики стали потише, и даже цепной мужик с кобурами кинулся вроде, но не вякнул. — Дети, — сказал тогда носатый мужик красивым батюшкиным голосом, причем на бабу в костюме вообще не смотрел, а встал к ней спиной. — У нас тут дети с вами, дорогие мои, и спасать надо детей. В первую, вторую и третью очередь — детей. И только если останется место, только тогда! Только если останется! Вот тогда можно будет подумать, кого еще. Но сначала — дети. Конечно, дети. Здесь даже не о чем спорить.
А спорить вроде правда никто не собирался, ну как тут поспоришь, и, если б его спросили, водитель автобуса тоже был согласен — на все, на любой вариант, и хотел просто, чтоб закончилось наконец, потому что держаться больше не мог. В глазах у него было темно, в ушах стучало.
И тут чертова баба в костюме опять все испортила, очнулась от своей комы и сказала прямо старику в спину, что это замечательно все, конечно, только давайте будем реалистами, пожалуйста, и вместе представим с вами, что они там делать будут одни. И что вообще-то там десятки сложных процессов: водоподготовка, освещение, переработка отходов, — и ничего не работает само, и что думать, к сожалению, придется не потом, а сейчас. Что первый воздушный фильтр, например, засорится через неделю, и кто его, по-вашему, будет менять. Как они узнают, по-вашему, где эти фильтры и как это делается, а еще ведь вода, не забывайте, и температура, вы представляете себе, какие снаружи могут быть колебания, а этого никто пока не представляет, и надо будет реагировать быстро, надо регулировать. И что это не гуманизм, извините, а посадить детей в самолет без пилота или запустить в космос, вы этого для них хотите, говорила баба скрипуче, а так и будет, говорила она и все время называла носатого старика "дорогой мой", "дорогой мой" — наверно, чтоб тот разозлился и тоже заорал, как все.

Его благодетельница в кроксах тоже шагала тяжело, задыхалась, и тащила зачем-то две хозяйственных сумки, в которых стукались друг о друга польская фасоль в томате и яблочное пюре. А спасенную коробку с лекарствами и "Столичной" нес ее сын, бритый мясистый мужик лет сорока, без майки и в длинных, завязанных под животом пляжных трусах, которого доктор прежде не видел и который, в отличие от строгой своей матери, явно не одобрял ни доктора, ни коробку. А в особенности не одобрял он, судя по всему, лопоухого водителя Газели, потому что самые гневные взгляды бросал по дороге именно на него. Юный Газелист, однако, этих взглядов не замечал, потому что все так же старался держаться поближе к доктору и заглядывал ему в лицо с тревогой и надеждой, словно ждал какого-то знака, или команды, или, может быть, объяснения, а то и просто боялся потерять в толпе.

Дед, конечно, не сдался, хоть ни разу еще Валера таким потрясенным его не видел, перепуганным даже, — а не сдался, не таков был дед. Капельницу из вены он выдернул, рукав раскатал обратно, ботинки даже надел, вышел на середину и сказал прямо целую речь — хорошую, громкую, не ругался при этом, не топал, а наоборот, обращался к грязным чужим мужикам ласково, как отец. Словом, речь получилась как в телевизоре: про тяжелые страшные времена, про коварных врагов, которые дождались момента, и что надо сплотиться, держать удар. И про Родину, которая встанет из пепла и возродится, что ей надо помочь и забыть о личном, принести жертвы. Очень правильно все говорил и длинно, а если и злился, то видно по нему не было.