Ремесло

– Америка любит сильных, мужественных и хладнокровных. Вот уже год я занимаюсь каратэ. Под сиденьем у меня хранится браунинг. В кармане – нож. Мои нервы превратились в стальные тросы. Как-то останавливают меня двое черных. Что-то говорят по-своему. Я понял только одно слово «деньги». А у меня было долларов пятьдесят…
– Ну и чем же все это кончилось? – спрашивали мы.
– Отдал им пятьдесят долларов и рад был, что ноги унес, – мрачно заканчивал Акула…

Марамзин говорил:
«Если дать рукописи Брежневу, он прочитает и скажет:
„Мне-то лично нравится. А вот что подумают наверху?!“»

Это было в Таллинне. Захожу в магазин. Хочу купить застежку-молнию, спрашиваю:
«Молнии есть?»
«Нет».
«А где ближайший магазин, в котором они продаются?»
Продавец ответил:
«Хельсинки…»

Трещит на улице мороз,
Снежинки белые летают,
Замёрзли уши, мёрзнет нос...
Замерзло все. А деньги - тают!

Я не стал правоверным евреем. И вовсе не сделал обрезания. Я могу это доказать. Я не в состоянии протянуть тебе мое доказательство через океан. Но я готов предъявить его в Нью-Йорке твоему доверенному лицу.

- Здравствуйте, я Линн Фарбер.

• Очень приятно. Я тоже.

В газете есть три источника дохода. Подписка, розница и объявления. Подписка – это миф. Это деньги, которые мы, в сущности, занимаем у читателя. Розница дает гроши – тридцать пять центов с экземпляра. Чистые деньги приносят только рекламные объявления. На этом держатся все западные газеты.

Когда я творю для газеты, у меня изменяется почерк.

Экзотичность пережитого материала – важный литературный стимул.

Рай - это, в сущности, то, чего мы лишены.

Старуха-эмигрантка в рыбном магазине:
«Я догадывалась, что здесь говорят по-английски. Но кто же мог знать, что до такой степени?!.»

В результате я закалился и давно уже не требую церемонного отношения к себе. Что-то подобное я могу сказать и о нашей газете. Мы - не хризантема. Нас можно изредка вытаскивать с корнем, чтобы убедиться, правильно ли мы растем. Мне кажется, нам это даже полезно.

Я не знаю, кто я такой. Пишу рассказы… Совесть есть, это точно. Я ощущаю ее болезненное наличие. Мне грустно, что наша планета в дальнейшем остынет.

Шесть месяцев я пролежал на диване. Порой заходили друзья и ложились на соседний диван. У нас было три дивана, и все разноцветные.

Чернокожего боксёра вы можете отличить по светло-голубой каёмке на трусах...

Я становился "прогрессивным молодым автором". То есть меня не печатали.

Мне нравилась Америка. Просто ей было как-то не до меня…

Мы единственные в Америке завтракаем, как положено. Едим, например, котлеты с макаронами.

Денег я не получил. Зашел к руководителю Второго творческого объединения Дмитрию Молдавскому. Начал ему объяснять, как и что, Молдавский рассеянно улыбался. Вдруг я заметил, что он меня рисует. И довольно похоже. Я понял, что разговаривать с ним бесполезно, и ушел.