Ремесло

Я хотел продать душу дьяволу, а получилось, что подарил.

Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и камень определили его горизонтальную помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.

Обстановка в газете стала фантастической. Это был некий симбиоз коммунизма и варварства. Еда была общая. Авторучки, сигареты и портфели - общие. Зарплаты отсутствовали.

Как-то мы завтракали с Лисовскимм в пиццерии. Рита вышла позвонить. Толя вдруг покраснел и спрашивает:
"Это правда, что вы ухаживали за моей женой?"
Я мягко ответил:
"Правда. Но это было за год до вашего рождения..."

Я шел сквозь гул и крики. Я был частью толпы и все же ощущал себя посторонним. А может быть, все здесь испытывали нечто подобное? Может быть, в этом и заключается главный секрет Америки? В умении каждого быть одним из многих? И сохранять при этом то, что дорого ему одному?..

Разговаривают двое эмигрантов.
«Ну, как, ты хорошо устроился?»
«Да нет, все еще работаю...»

СОЛО НА УНДЕРВУДЕ
В Союзе к чернокожим относятся любовно и бережно. Вспоминаю, как по телевидению демонстрировался боксерский матч. Негр, черный, как вакса, дрался с белокурым поляком. Московский комментатор деликатно пояснил:
«Чернокожего боксера вы можете отличить по светло-голубой каемке на трусах…»

Обсуждение прошло хорошо. Если о тебе говорят целый вечер - дурное или хорошее - это приятно.

Бродского волновали глубокие истины. Понятие души в его литературном и жизненном обиходе было решающим, центральным. Будни нашего государства воспринимались им как умирание покинутого душой тела. Или - как апатия сонного мира, где бодрствует только поэзия...

- Ну и мудак! - сказал Баскин.

• Что такое - "нуйм удак" - внезапно заинтересовался Швейцер.
• Идеалист, романтик, - перевел Виля Мокер.

И если мы ленивы, глупы и бездарны – Андропов ни при чем. У него своих грехов хватает. А у нас – своих.

По отношению к друзьям владели мной любовь, сарказм и жалость. Но в первую очередь – любовь.

Редактировал «Костер» детский писатель Сахарнов. Я прочитал его книги, они мне понравились, непритязательные морские истории.
Он выпускал шесть-семь книжек за год. Недаром считают, что ресурсы океана безграничны.
Дельфины нравились Сахарнову больше, чем люди. Он этого даже не скрывал. И я его понимаю.

Как это ни удивительно, даже спички бывают плохие и хорошие. Так что же говорить о нас самих?!

Вот он подходит к роялю. Садится, трогает клавиши. Что
это? Капли ударили по стеклу, рассыпались бусы, зазвенели
тронутые ветром листья?.. Затем все тревожнее далекое эхо. И
наконец - обвал, лавина. А потом снова - одинокая, дрожащая,
мучительная нота в тишине...

"Конечно, — говорю, — я против антисемитизма. Но ключевые позиции в русском государстве должны занимать русские люди".
"Дорогой мой, — сказала Вера Фёдоровна, — это и есть антисемитизм. То, что вы сказали, — это и есть антисемитизм. Ибо ключевые позиции в русском государстве должны занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди... "

Что-то в нем отвечало музыкальному ритму. Банально выражаясь, он приплясывал.

В Союзе нам казалось, что мы убежденные демократы. Еще бы, ведь мы здоровались с уборщицами. Пили с электромонтерами. И, как положено, тихо ненавидели руководство.