Московская сага (комплект из 3 книг)

В большом доме Градовых в Серебряном бору шумно и весело. У хозяйки дома Мэри Вахтанговны сегодня День рождения. Объявлен общий сбор семейства. Даже приедет из Тифлиса дядя Галактион – брат именинницы с двумя её племянниками. Стол достоин пира богов. Агаша хлопочет между комнатой и кухней, глядя на людей, которые давно уже стали ей родными, счастливыми глазами. Вот приехал старший сын Никита, в свои 25 у него уже большой боевой опыт. По ночам его мучают кошмары, это советь тянет жилы за кровавую расправу в Кронштадте. Его жена, ослепительная красавица Вероника, прекрасная теннисистка и опытная кокетка. Они молоды и счастливы. Средний сын Кирилл хмуро смотрит на весь этот праздник, он ярый марксист и не одобряет всего этого «тихого очарования буржуазии». Дочка Нинка, как всегда, опаздывает, потом примчится вихрем с ватагой своих друзей-троцкистов. Борис Никитич – отец семейства, потомственный врач, знаменитый хирург. Он обожает свою семью, но в душе сокрушается, что ни один из сыновей не продолжил его дела. Его студент Савва Китайгородский, его гордость и отрада, тоже здесь, сидит за общим столом и смотрит на Нину влюбленными грустными глазами. И, конечно, здесь присутствует общий любимец благородный овчар Пифагор, Пифочка.

Поздно вечером молодежь соберется на кухне для вечных споров о политике, да и как им не быть в такой компании. Они спорят о будущей жизни, о власти с таким азартом, с уверенностью, что их жизнь принадлежит им. 8 лет назад отгрохотала революция и жизнь, кажется, начала налаживаться. В данный момент они счастливы, что им довелось жить в такое интересное время.

Это начало большого пути нескольких поколений Градовых. История страны отражена в их судьбах. Чудовищная мясорубка 30-х годов, аресты, лагеря, Великая отечественная война.
Стены серебряборского дома согревали и берегли от мороза и ветров ни одно поколение династии Градовых. Но перед ветром перемен стены старого дома бессильны, сквозняк сталинской эпохи задувает по всем углам. Многоголовая гидра советской власти растерзает, разметёт клан Градовых по всему миру. Им суждено вынести невыносимое, пережить времена, когда живые завидуют мертвым.

«Перченый» текст Аксёнова, в самый раз, чтобы не удручать преснотой, но и не скатиться в вульгарщину, захватывает читателя в плен с первых страниц.
Такая чудовищно страшная, ослепительно откровенная, такая бесконечно человечная книга.

Уже почти совсем, вот ещё совсем чуть-чуть и возненавидев книгу, что само по себе явление уникальное, если не из ряда вон, то из разряда тех, что зовутся важным опытом, и даже какой-нибудь вехой, определяющей дальнейшее самосознание, дочитываюсь ближе к финалу до лирического отступления: «В этом месте, уважаемый читатель, автор, который — вы не будете этого отрицать — столь долго держался в тени, по законам эпической полифонии позволит себе небольшой произвол...» Там дальше виньетка, выпадающая из исторических рамок повествования и из внутренних карманов импортного аксёновского пиджака, - про фарцовщиков с Пешков-стрит и истинную стоимость в конвертируемых ден.знаках «варварских» орденов сталинской эпохи, но это неважно — хоть про утренний запор. Потому что каков же стервец! Это восхитительно, прелестно, не отрицаю. В тени он держался, оказывается, скромный герой, всё это время, пока я как фрекен Бок, пыталась выяснить в каком ухе у меня так навязчиво жужжит — в обоих же ухах. Мужчина в полном расцвете сил (кто умер?), обладатель хорошо поставленного, безошибочно узнаваемого голоса — этакий увесистый, витальный, рокочущий сквозь усы и нижнюю губу баритон с барственными обертонами, одновременно и цинично-язвительный: знает всю подноготную и про лит. процесс и про баб, и про политическую обстановочку, и про загадочный русский соул в целом и про нехитрые извивы душонок, толстых и тонких кишок и прочих внутренних органов отдельных категорий граждан, и про природу власти, и прогноз погоды на тридцать лет вперёд и два шага назад, и военную тайну и чё по чём хоккей с мячом и если друг оказался вдруг — неподкопный, победительный мачизм; и жестко-ироничный сатир(ик)-пророк-проповедник в свифтовском духе и заслуженном праве: когда ответ на вопрос «что курил автор?» очевиден как портрет Хемингуэя, по выхлопу понятно — дым отечества и дух времени — трубку курил, а то; и энергично-бодрый, трусцой с морозца стиль,бескомпромиссный, рефлексии не позволяющий, заколачивающий как гвозди неприятный, но точный новояз: «грузовичьё», «голуболупоглазие», «пальтуган»… Аксёнов для меня явный перебор, мгновенные 22 очка при раздаче.

При чтении — даже не эффект аудиокниги в авторском исполнении, а вот.. будто книгу у тебя из рук выдёргивают: «Сам почитаю, с выражением, ты всё равно не знаешь как это делается, овца» - такое. И читает, и рокочет, подчёркивая жирно прямые высказывания и очевидную мораль каждой цветистой басни — то, что самостоятельно всегда норовлю пропустить мимо ушей без особых потерь для нервного узла между ними. Наверное, в этом есть сермяжная правда — думаешь обречённо, а равно тавро гениальности и таинственная страсть — любой приличный критик скажет. Но я не критик, я широкий читатель (сузить бы), мне б хоть какой диалог (вопросов-то масса, окромя курения), хоть завалящий контакт с персонажами, а не только изумлённое созерцание токующего за всех альфа-глухаря. Да, хвост нарядный. Прекрасный экземпляр, образец индивидуального стиля, выверенной импровизации, неотразимый, совершенно дискомфортный для меня рассказчик. Но многое ему теперь готова простить алогичнейшим образом, даже безнадёжно испорченный «Регтайм» (Доктороу я там не обнаружила никакого, только Аксёнова — идеальный переводчик, такому старушку через дорогу доверь переводить — фам фаталь на той стороне окажется), даже пижонский прищур, даже тесную связь с органически чуждой мне фрондирующей кухонной богемой 60-х с её интеллектуальным пьянством, эзоповым косноязычьем, нонкомформизмом выходного дня, дежурством по апрелю и уверенностью, что «Свобода»-то всяко лучше «Правды» - простить за одну только эту псевдосервильную, чуть ли ни ерсами украшенную фразу — небольшой произвол-с, ёпта, уважаемый читатель — на деле фраза-побратим нашего всё «ай-да-сукин-сына» - царственное сознание собственной силы: пишу как хочу, имею право — не каждому дано. Далось ему моё прощение.
«Я глянул в зеркало с утра/И судрога пронзила сердце:/Ужели эта красота/Весь мир спасет меня посредством/И страшно стало» - опять Пригов, лучший из москвичей, ну не сдюжу я без его веселящего газа апологетику этой развесистой саги. Да и без впечатлительного народа, не устающего формулировать претензии, тоже никак не обойдусь — свои-то почти закончились.

Многих нервирует время появления на свет яростно-антисоветской эпопеи— 92-й год, видите ли. Мол, тот ещё подвиг, сидя в глубокой эмиграции, расчехлять пулемёт застарелой ненависти к мерзким харям кровавых тиранов и поливать из него сорвавшихся с привязи и дезориентированных пьянящей вседозволенностью бывших сограждан, для которых, надо думать, любой плевок погуще в сторону позорного прошлого — что божья роса. Конъюктурное, мол, произведение, потакающее всеобщему бездумному ёрничанию, отречению, низвержению и внезапно развившемуся вкусу к порнографии, жёлтой прессе и обсценной лексике, как символам персональной свободы, маленьким радостям либерального рая. Мол, ишь какой смелый, теперь-то каждый горазд, чай не при Сталине. Слишком, мол, простывшее блюдо, даже для мести. И всё это ужасно несправедливо. Не только потому, что Аксёнов — он как бы всегда при-сталине, 90-е — не его диагноз, куда бы он там ни уехал — как писатель он не существует в отрыве от породившего его личной и антропологической катастрофы и основной своей крайне болезненной темы: как остаться приличным человеком, просто человеком, вступая в вынужденные отношения с властью, которая суть чистое зло, - но и потому, что горазд был отнюдь не каждый. Удивительно как раз, что подобная книга появилась именно в это время, совершенно не заточенное под крупные формы и полновесные, законченные высказывания. Одни не успели переобуться, другие брезговали или стыдились оглядываться назад, третьи превратились в соляной столб, и только былой властитель дум Солженицын катается туда-сюда на паровозе, выкрикивая какую-то запредельную ахинею про то как всё тут обустроить, нафиг, впрочем, никому уже не интересную... Аксёнов же всю жизнь взращивающий право вырваться из тягучего болота унижения и страха, просто, наконец, созрел окончательно и лопнул всеми доступными ему способами: гиперболизация, гротеск, дель арте, пресловутый этот бахтинский карнавал, внезапно пришедшийся ко двору, метаморфозы вместо метафор. «Сапоги Сталина разьехались в коньячной луже, он упал в угол, мелькнуло: «Конец революции!» и потерял сознание.» Не, не конец — самый разгар «красного шабаша», мелькают личины: похотливый козлобородый Калинин, искрящийся глупостью шут Ворошилов, нелепая, страшная в своей нелепости, тушка Берии в живом пенсне, под тифлисскими звёздами нервный Мандельштам «цапает холодными лапками» ладонь юной поэтессы, Пастернак затаился в переделкинских кустах, толстовский дуб мечтает подружить Блюхера с Тухачевским, заключённые играют в прятки на выживание в критском лабиринте, разумный кот Хлебников, стоя на одной ноге, созерцает объективный мир, Ленин — гриб невероятно крупная белка. И среди этого бедлама и зоопарка, в пучине Москвы или на магаданской каторге, в мире говорящих фамилий — множественных Полухарьевых, Сракиных, Стройло и Слабопетуховских - лица главных героев сияют почти невыносимой целлулоидной красой — так, видимо, и положено супергероям, чья сверхспособность — оставаться собой, не поддаваясь гипнозу упырей.

Два. Вообще история семейства советских аристократов Градовых, сохраняющих свой серебряноборский заповедник духа — с Шопеном, хлопотливой прислугой, большими добрыми собаками, домашними прозвищами и пирогами - последний оплот светлых сил на фоне «лепрозорной столицы», московского Мордора, мордоворотства, подлости и тотального людоедства, может показаться страшнейшей пошлятиной. И это я сейчас совсем не про то, что так возмущает наименее отчаянных домохозяек: почему это все поголовно — интеллигенты и пролетарии, хирурги и поэты, маршалы и зэки, марксисты и имажинисты, троцкисты и мотоциклисты, физики и лирики, сотрудники гпу и агенты гру, ситхи и джедаи - трахаются безостановочно и самозабвенно, по поводу и без, в горе и в радости, порывисто соединяясь в произвольном порядке с 25 по 53 год включительно? И что за массовая копрофемия в сочетании с синдромом Туретта с ними со всеми приключилась? Неужели других слов для именования процесса не нашлось в русском языке, а только самые срамные и скоромные? С этим-то как раз, с сексом в СССР и с СССР, как с базовой (и, пожалуй что, единственной) метафорой эпопеи, всё в порядке. Она раз за разом доказывает свою состоятельность: кто-то млеет, воображая себя «жертвой пролетарского насилия, трофеем класса победителя», кто-то беззаветно любит свою партию со всеми её органами, кому-то доставляет садистическое удовольствие наблюдать, как кривляются беспомощные человечки, заподозренные в «грязнейшем сифилисе» — гос. измене, кто-то метко подмечает «как нас всех употребили!», лучшие безоглядно предаются любой свободной «любви» в противовес насильственной, той что без мягкого знака. Ну и слов — побудем хоть пару минут честными — действительно других нету, все эвфемизмы гораздо пошлее, чем слово «е..бать»: самое пошлое в нём - точечки. Так, может, понятнее будет: пошлость — это когда ногти аккуратно выкрашены в бледно-розовый а колготки непременно «телесные» (ну не бывает телес такого цвета!) В подобном Аксёнова не упрекнёшь, но это и не исчерпывающее определение пошлости. Пошлость — это когда Берия может всячески уестествлять парикмахершу с пролетарской мордашкой, а на Градовскую принцессу Ёлку его сморщенный елдак, видите ли, не поднимается, хочется, да не можется — и охраняет её вовсе не то, что она дочь поэтессы, внучка академика, племянница легендарного полководца (никого это не охраняет), а вот эти самые Шопен с пирогами, истинные нефальшивые ценности, которые крысам не по зубам. Деление на быдло, по природе своей не способное на благородство духа, и белую кость, которой этот дух имманентен, — это пошлость, белогвардейское чистоплюйство — пошлость. Впрочем, давать определения пошлости — апофеоз пошлости.

“Как часто желание отстоять и повсеместно утвердить хороший вкус доводит людей до ожесточения/Но если вспомнить, что культура многовнутрисоставозависима, как экологическая среда, окружение/То cтремление отстрелять дурной вкус как волка/Весьма опасная склонность, если мыслить культуру не на день-два, а надолго/В этом деле опаснее всего чистые и возвышенные порывы и чувства/Я уж не говорю о тенденции вообще отстреливать культуру и искусство» Д. А. Пригов (конец)

А в Москве, чего уж, живите… говорят, опять похорошела.

Животная ненависть к "историческим неточностям", вкупе с "было же хорошее!" относительно к сталинскому времени, которые сопровождают эту сагу, заставляли меня раз за разом включать читалку - "Видно, что хорошие сапоги, надо брать". Такая же истерия (хотя, скорее всего, вы о ней и не в курсе) существует и вокруг фильма "Гражданин Х". Заметьте, не вокруг клюквенного "Малыша 44", где Советский Союз представлен только тупой грозной силой, действующей против своих интересов (сколько мгб-шники будут защищать власть, которая не даёт им расследовать гибель собственных детей? В стране со шпиономанией не признают наличие убийств?). А именно на несчастного "Гражданина", где та же история Чикатило снята по документальной, а не художественной книге. "Ружья там не той системы!", "петлички не те!"... Найти мелочи, придраться, потому что в основе правдивая история о том, как из-за нежелания признавать свою беспомощность, как не то из-за преступной халатности, не то и-за подковёрных интриг была неверно проведена медицинская экспертиза, после которой Чикатило выпустили после первого ареста. Сотни детских жизней ради чьих-то карьер. Зло проистекает из глубочайшего равнодушия и никакое выдуманное зло не сравнится с равнодушием, которое проходит с неотвратимостью Жнеца.

Но первые главы саги вызвали моё глубокое разочарование. Дам в качестве определения прилагательное, которое почерпнула оттуда же: душное. Душное повествование. Дурацкие уменьшительные суффиксы, похахатывания в авторской речи, действие, вышедшее из фанфика, в котором пытались изобразить дешёвую опереттку. Эта деланная разухабистость стиля так свойственная пожилым мужчинам, которые давно забыли, как именно надо изображать молодых, а потому все они, петушащиеся перед бабами, начинают напоминать артистов из одного и того же провинциального погорелого театра. Именно стиль отвращал меня и от сюжета. В Серебряном бору есть дом потомственного русского врача Градова, в котором трое детей, каждый из которых решил пойти своим путём, предлагаемым новой советской родиной. Так как хронотип романа очень жёстко завязан на Сталине и охватывает период с момента его пришествия к власти до последнего дрыганья носками сапог на ковре собственного кабинета, то три ребёнка Градовых должны представлять все те варианты политической жизни, которую предоставляли москвичам двадцатые: старший Никита - военный, прошедший Гражданскую войну, и до сих пор погружённый во флэшбеки о том, как предал мятеж в Кронштадте, средний Кирилл - убеждённый аскет-марксист и младшая Нинка - взбалмошная троцкиста.

Не только сам Градов с его козлиной бородкой напоминал мне Чехова, так и эта компания молодых экспериментаторов отчётливо несла с собой "чайковский" дух: самая ненавидимая мною пьеса Чехова. До кучи нарисовались дальние грузинские родственники, а Мэри - грузинская супруга Градова, которая большую часть жизни прожила в Москве - стала употреблять в речи "Вах!". Вот уж интересно: как в интеллигентной семье не образовалось ни у кого этого общего интеллигентского снобизма к образованию, как им не захотелось попробовать новых, странных философских идей? "Нет уж", - бормотала я, - "видимо, я на дух не переношу соединение семейной сантабарбары и политической обстановки. Вне зависимости от того, насколько взгляды автора совпадают с моими". Я ещё отмечала частью сознания красоту и действительно хороший вкус в эпизоде с совой, которая является реинкарнацией Тохтамыша, но считала, что хороший вкус - лишний пункт обвинения автору, если есть вкус, то незачем юзать стиль "индийского кино"...

И вдруг всё закончилось. Внезапно. Уже с момента первых арестов автор сменил стиль. И вдруг один эпизод полностью поменял моё отношение к роману. Жена Кирилла Градова Циля Розенблюм, абсолютно чокнутая на весь свой неряшливый организм марксистка, должна отречься от арестованного мужа. Ну да, лениво думаю, эпизод покажет, как в те годы отрекались... подавленный зевок. И вдруг она кричит, чтобы её арестовывали вместе с мужем. И это не бравада, не попытка автора показать "вот в те времена", а именно конфликт в душе женщины, у которой идеология столкнулась с реальностью, и её попытки всё ещё держаться за давно прогнившие, но такие близкие ей идеи...

С этого момента книга становится прекрасной. Уходят в прошлое похахатывания. Постепенно появляется много мата. Но он не мешает, он вплетается в повествование.

Потрясающее событие, но книга, которая писалась "как срез" или "как иллюстрация" вдруг зажила своей жизнью. Да, писатель ещё гонит персонажей по твёрдой канве сюжета, выступая той самой непреодолимой силой Молоха, олицетворением которого является Сталин. Но персонажи уже зажили, они уже стали непредсказуемыми. Я уже не могу, позёвывая, предсказывать каждую отсылку, назначение каждого эпизода - разветвлённую семью Градовых сталкивает с тем или иным эпизодом в том хаотичном порядке, который характеризует реальную жизнь, которая тоже всего-навсего замысел, но гораздо более высокого порядка. А с живыми героями, чью реакцию не предсказать, ничто не может быть агиткой, оно становится высококлассным художественным произведением.

Я не могу поставить оценки выше, так как начало действительно ОЧЕНЬ плохо, как бы ни пытались его искупить все другие части. Но мой анализ относится к этой книге только с момента, как она перестала быть бразильским сериалом и стала книгой.

Самым лучшим у Аксёнова является то, что в его книге нет плохих. Да, разумеется, плох Сталин и всё Политбюро - кровавые урки, пришедшие к власти. Но автор молчит. Это мысли его персонажей, но не слова автора. Он даёт мысли самого Сталина или Берии - их собственные оправдания самих себя. И Градовы - это не ангелы во плоти. Когда речь ведётся от власовца, ему даётся жизнь лишь слегка погрубее, но по сравнению с тем, что делал на войне "положительный" Борис IV, чьи преступления хуже - его или пришедшего в ужас от массового расстрела Митеньки? Есть что-то грубее, есть что-то "повыше", но всё это укладывается в парадигму "выжить в новых условиях". Всюду жизнь.

Это и есть смысл всей саги. Человек привыкает ко всему. Нечто есть в человеческих существах тараканье, уменье приспособиться. Женщина бросает вызов системе ради спасения дочери, её сажают в казематы, проходят часы и простой поход в сортир приносит облегчение, снижает накал. Люди.

Эта книга прекрасна не тем, что она даёт ответы, а что задаёт вопросы. В словах "наш дракон победил ихнего, ещё более злобного дракона" важнее слово "наш" или всё-таки "дракон"? Почему в слове "патриотизм" мы забыли слово "патрио" - отцы, а считаем патриотизмом любовь к быстро сменяющимся правителям? Почему, когда нам обещают утопию, мы не только верим, но и не предъявляем требования, когда нам не дают обещанного?

К живым персонажам испытываешь живые эмоции. И эта попытка приспособиться, жить как при внезапном торнадо, который может унести жизни, разделяется между персонажем и читателем. Власть является стихией - хаотичной и непознаваемой по своей сути. Как странно, что войны, воровство, все преступления власти происходят просто из-за того, что власть обязана только одно, что редко выполняет - обеспечить подчинённым людям возможность доступа к главным потребностям - еде, сексу, жилью, воспитанию потомства. Этот отстранённый тон книги постоянно заставлял смотреть с высоты, смотреть не только на персонажей, но и на всех людей разом, которые играют перед собой в игру, которые пытаются смириться, приспособиться к власти-стихии.

Всюду жизнь. В траве и на деревьях. На Магадане и улице Горького. Снова, снова выстроить нечто, что соответствует понятию нормы - не важно, происходит это в идиллическом Серебряном бору, на войне или в лагерях. И даже в абсурдистских вставках "Антракта" тоже жизнь. Быть может, абсурд как раз именно в "реалистических" частях, именно в желании людей выжить или увлечься отвлечёнными идеями, забывая о насущных человеческих склонностях, а нормой является ночной разговор на Красной площади между Сталиным и слоном, призывающим его покаяться.

Чувство, что я нырнула в воду не зная броду. А вернее, начала читать условно историческую сагу не зная истории. Так уж сложилось. В школе я учила история Казахстана. Период СССР у нас преподавался очень поверхностно и только те его моменты, которые как-то повлияли на жизнь Казахстана.

Сага начинается в 1925 году. Читателя знакомят с семьёй Градовых - образцовая дружная семья, я бы даже сказала, эталон тёплой семейной жизни. И по ходу сюжета, от главы к главе, мы наблюдаем, как эта семья живёт. На них обрушиваются все возможные беды, которые можно приписать России 20-х - 50-х годов. При чём, Вторая Мировая Война среди этих бед не самое страшное событие в их судьбе, хоть ей и посвящена целиком вторая книга. Намного жёстче с семьёй Градовых обошлась собственная страна - на себе они узнали и Сталинские репрессии, допросы, тюрьмы ГУЛАГов, вкусили всю несправедливость власти коммунистов. И всё это с таким посылом: "Вот, они были такими хорошими, чудесными, правильными, а их оклеветали, разбили, погубили. Но, не смотря ни на что..."

Читать было тяжело. Аксенов сильно сгущает краски и наводит тоску. Возможно, всё, что описывается в трилогии и имело место быть, но я не верю, что всё было настолько беспросветно. В любое время есть свои плюсы и минусы - на чью-то долю достаётся больше, на кого-то меньше. Здесь же сюжет саги полностью сосредоточился на плохом. Местами читать было просто противно. Когда у автора идёт такая фиксация (с закосом практически в антиутопию), то о какой исторической достоверности может идти речь?

Кстати, пока читала Аксенова, у меня возникло чувство, что историю Казахстана в составе СССР тоже он писал, только без лирики и подробностей. Мы в школе учили казахских великих поэтов, писателей, радеющих за народ, деятелей культуры и политики, которых подвергли репрессиям, забрали в лагеря или просто расстреляли. Заучивали, сколько гектаров земли советская власть забрала у казахов. И плевать, что на этой земле сеяли пшеницу, кукурузу, и выращивали другие культурные растения. В Казахстане даже сейчас шаг за город - один пустырь вокруг. И только в самом последних параграфах, в "материалах для самостоятельного изучения" было написано о строительстве школ, о женском образовании и всеобщей грамотности, о строительстве городов (до СССР Казахстан был страной кочевников), развитии торговли, открытии кинотеатров, и о многом другом. Зато про весь негатив мы должны были знать, как дважды два.

И книги Аксенова мне сильно напомнили эту нашу школьную программу - однобокая подача событий, с концентрацией на чёрном цвете. Только намного-намного грязнее. Если в первой книге ещё были какие-то положительные моенты, вроде нэпа, то третья часть скатилась в лихие 90-е, где большая часть событий происходит в лагерях - и показана самая грязная сторона этой жизни. Одно описание сцены у Берии - полный кошмар (поэтичное описание трусиков, пахнущих какашечкой). Если брать все события книги на веру, то... как кто-то вообще жив остался? И почему поколение наших бабушек так скучают по периоду СССР?

Повезло, что у меня были учителя, привившие нам критическое мышление. Даже не все учебники по истории можно считать истиной в последней инстанции, что уж говорить об исторической семейной саге. Спрашивается, какая цель была у этой истории? Наслаждение от её прочтения можно получить только очень специфическое. Об исторической достоверности даже заговаривать уже не буду. Показать читателю как плохо жилось в СССР? У тех, кто жил тогда и у кого жили в то время родители уже есть своё мнение. А для более молодой аудитории книга явно не предназначена. Мне, к примеру, многие сокращения, аббревиатуры и просто устаревшие слова приходилось смотреть в интернете. Сильно не хватало сносок и пояснений.

Глава первая, эмоциональная
Вы слышите, грохочут сапоги...
Нет.
Широка страна моя родная...
Тоже нет.
Ненависть бушевала в его груди и выплескивалась наружу, образуя темную лужицу у ног...
Снова мимо. Ладно, побоку пафосные вступления.

Я иду по улице Москвы, возвращаясь ночью с работы домой. На этом месте в 30-е годы ХХ века еще рос лес. Что в этом лесу могло происходить: белые били красных или красные белых, стояла зенитка, сбивающая немецкие бомбардировщики, там стреляли в спину и предавали неважно кого и как, вон под тем дубом расстреливали мнимого предателя, все это могло быть, а могло и не быть, совершенно не важно. Земля впитала всю кровь человеческую. Гораздо хуже для исторической части Москвы, там брусчатка и асфальт, кровь могла (уместно ли прошедшее время?) течь потоками. Но и ее убирают всегда, возможно, даже образцовая артель дворников имени Л.П. Берии. И я иду по улице и ни о чем этом не хочу думать. Я больше не желаю верить в историю, людей и справедливость. Террор, убийства, попранные святыни, всеобщий страх – безразлично. Я иду по улице, я спокоен, вокруг меня современная Москва XXI века, и мне безразлична ее история, и кто был прав, кто виноват. Все равно все умерли, и новое поколение идет по пути смерти, не приходя в сознание.

Я вру. Звучит по-детски. Я лгу. Так лучше. Я ни хрена не спокоен. Аксенов вызвал у меня эмоции: злость, ненависть, но больше всего отвращение. Главным образом, они возникли благодаря его литературному таланту, умению написать героев так хорошо, что им сопереживаешь, ощущаешь сопричастность. И когда хорошего человека тащат в подвал Лубянки, или когда ему там ломают пальцы, с целью выбить признание. Или когда девушку-подростка насилует старик. Эмоции есть. Тогда хочется убить автора, он это заслуживает. И неважно, пишет он правду или ложь.

Почему же сразу не признаться в эмоциях, к чему твердить «я спокоен, я иду по улице»? Все очевидно, я тоже человек, мне хочется иногда быть сопричастным к людям. А люди лгут, постоянно, во всем. Ложь. Она начинается в обычных самых бытовых отношениях между людьми, в которых почти все состоит из обмана и самообмана, и по спирали развивается дальше – в политику, историю, культуру. Ложь как основа цивилизации. Ложь противоречит фактам? Тем хуже для фактов. А я люблю правду, но буду лгать, потому что у меня эмоции, а значит без обмана никуда.

Градов – плохой хирург, он сделал множество открытий, но не сделал самое важное, как избавиться от эмоций. Четыре поколения врачей служили людям, видели в них что-то хорошее, даже пальпируя кишечник тирана. Перед нами семейная сага, десятилетия жизни одной семьи: после революции, в период сталинских чисток, во Вторую Мировую и немного после. Членам семьи сильно досталось, хотя и меньше, чем могло бы. И все время их поддерживали эмоциональные родственные связи. Заставляли терпеть и сражаться, выживать и размножаться. И это на фоне доносов, предательств, пыток и лагерей, дезертирств, насилия, еще насилия, и еще. И можно бездумно вообразить, что эмоциональные семейные связи – это хорошо. Но я этому не верю.

Хотя бы потому, что нас в этом убеждает автор, как он убеждает и во многом другом. А он давит на эмоции, заставляет принять какую-то позицию, выбрать какую-то сторону. А я не буду. Не буду и все тут! Согласен на эмоции, но не на позицию. Я не за Сталина, не против. Отстаньте от меня со своей кровавой историей. Не сумели все уничтожить, сами виноваты. Я не мизантроп, я люблю людей. Они так смешно суетятся (и я с ними вместе). Но порой им так не хватает хорошего ядерного взрыва. Всеобщее уничтожение, как лекарство против страха, ненависти и лжи. Это массовый подход (чисто гипотетический, если что, ни к чему не призываю). Есть и индивидуальный, о нем я писать не буду. Все вопрос веры и эмоций. Веришь тому, что описал автор? Есть эмоции из-за несправедливого мира? Иди и что-нибудь поменяй. Бесполезно, правда? Тогда убейся об стену всеобщей лжи или пробей ее головой, чтобы оказаться в соседней камере, а лучше молчи, будь сам в себе, не пытайся избавиться от этого мира, не пиши антисоветских книжек на 1000 страниц, не организовывай клуба неисправимых оптимистов для апатридов. Отрасти себе хитиновую броню и хитиновый же рог. Будь жуком, который ни хрена не помнит, ни хрена не понимает. Понимание (точнее иллюзия понимания) – это зло, эмоции – это зло. Даже стихи ужасны, независимо это «нет в России даже дорогих могил» или «тучи в голубом». Выжечь все каленым железом, удалить хирургическим скальпелем. Обыкновенные люди – избыточны.

Антракт I. Из личного одного читателя

Антракт II. Судьба жука
Жук не верит в реинкарнацию. Он вообще животное тупое и на сложные размышления не способен. Чего он может: ползать, тереться рогом, жевать листики. А все мысли и сложные эмоции – это для людей. А жаль. Сидел бы сейчас в теплой квартире и пил чай. Но нет. Выполз (не скажем откуда) на февральский снег и сдох. Туда ему и дорога. Нет жука – нет проблемы.

Глава вторая, короткая
Поменялся ли мир, от того, что я прочел «Московскую сагу»? Однозначно, нет. Поменялся ли я? Вряд ли. Узнал что-то новое? Очень немного. Рациональные критерии при оценке значимости книги не работают. Опять надо вовлекать эмоции. Но эмоции закончились, их не так много и было, как мне захотелось представить (я опять лгал). Не верьте, читатель, ни мне, ни моим словам. А то еще вовлечетесь эмоционально во что-нибудь, оно вам надо?

Вот вам факты: жук сдох, в Вавилоне полночь, на Западном фронте без перемен. Интерпретации не подразумеваются.

«Мы все – го-вно... Никто из тех, кого я знаю, и я сам в первую очередь, не стоят и одного колеса старого «хорьха», хоть он и служил эсэсовцам».
(Борис IV Градов)

«Коллеги» - с этой повести когда-то началось моё знакомство с автором. В меру патриотическое и восторженное произведение, в котором главные герои, они же молодые врачи, мечтают приносить пользу Родине и народу, произносят чуть пафосные речи о долге и самопожертвовании.
И вот «Московская сага». Неужели её рассказывает тот самый Аксёнов? Боль, горечь, злость, щедро замешанные на матерных словах, резче и убедительней свидетельствуют о произошедших в писателе переменах, чем поредевшие волосы и морщины. О том советском писательском оптимизме, о социалистическом апофеозе, который был не чужд молодому автору, Василий Павлович говорит теперь с сарказмом и сожалением.

«Московская сага» - трилогия: три эпохи, три поколения и три таких разных книги. Как будто революция привела в действие адскую машину, разрушительное действие которой нарастало - запугивая, калеча, убивая. Изменяется манера повествования: речь из интеллигентной постепенно переходит в более едкую и грубую, пересыпанную бранными словами. Чувствуется всеместная перемена настроения, перемещающаяся на отдельных героев. Заброшенность и одичание водворяется на дачах и в квартирах...
Снижается и моя личная оценка от 5 баллов, которые хотелось уверенно поставить первой книге, к 4 - в третьей.

Об общем положении и настрое страны можно судить по отдельно взятой даче - серебряноборской крепости: о чём говорят или молчат, что играют и поют, спят ли обитатели дома или страдают бессонницей, доносятся из окон весёлые голоса или беззвучно мелькают тёмные тени, друзья приезжают проведать или подозрительные типы следят-наблюдают, бродя за забором...

В первой части мы знакомимся со счастливой семьёй Градовых. На даче в Серебряном Бору регулярно принимают гостей - слышна музыка, смех, шутки, танцы... Борис Никитич, профессор Первого медицинского института, один из лучших хирургов Москвы и его жена Мэри Вахтанговна, когда-то кончавшая консерваторию по классу фортепиано, гордятся своими детьми.
Аксёнов применил удачный приём, разбросав Никиту, Кирилла, Нину по разным политическим лагерям, подведя читателя к горьким выводам: в мясорубку 30-40-х мог попасть каждый.
Постепенно дача пустеет: репрессии, война, лагеря выхватывают её обитателей...
В третьей части Борис IV распивает и слушает музыку в иных местах: подвальчиках, барах, ресторанах. Аксёнов воссоздаёт целую карту подобных заведений столицы с подробностями: что подают, что наливают, что поют. Публика тоже попадает в кадр.

О публике, а точнее, об исторических лицах «Московской саги» нужно сказать отдельно. Перечисляя фамилии руководящего состава, военных, писателей, многочисленных деятелей культуры и спорта, Аксёнов усиливает достоверность романа. Подкрепляют её Антракты - выдержки из отечественной и зарубежной прессы того времени. В правдивости автора не сомневаешься.
Признаюсь, что долго пыталась вычислить кто же скрывается за личностью Никиты Градова, проштудировав биографии всех маршалов ВОВ. Герои саги настолько живые и настоящие, что относишься к ним, как к реально живущим и существующим (жившим и существовавшим). Среди представителей трёх поколений Градовых, несмотря на симпатии, не выбрать идеального персонажа. Как в реальной жизни все мы не без изъяна и недостатков, все ошибаемся и совершаем опрометчивые поступки, так и в романе Аксёнова можно наблюдать за взлётами и падениями героев, их страхами и постыдным умалчиванием, изменами и предательством...
Но есть такие, которых особенно жаль при всей их внешней нелицеприятности. Для меня это Цецилия Наумовна Розенблюм. Незавидный вид верной партийки (траченные сединою рыжие космы, пудовые груди, тонкие ноги), затрапезное одеяние, неряшливость вкупе с высокопарными речами и революционными лозунгами не могут создать положительного впечатления. Это неказистое подобие женщины принадлежало к тому типу людей, что не замечают деталей, живя в мире основных идей.
Но стоило отталкивающему внешнему облику проявить внутренние чувства - истинную любовь, надежду, веру - и перед читателем раскрылась невиданная красота и сила души.
Именно страницы, повествующие о Цецилии Розенблюм, закапаны пролитыми над книгой слезами...

Пара слов о реинкарнациях. Чем публика занимается в антракте - её личное дело. Можно прессу почитать, можно задуматься о перевоплощениях. Если газетные выдержки придают саге толику достоверности и историчности, то зоопарк с белками, слонами, совами, жабами и другой живностью чуть озадачивал. О чём это Аксёнов? Возможно, причина кроется в моей излишней практичности и приземлённости, но знакомство с представителями московской фауны, оценить не сумела. Лишь кот профессора Гординера, нареченный Велимиром, любящий стоять на одной ноге, затронул моё сердце истой кошатницы. Я простила ему привычку лизать профессорскую пятку во время совокуплений с Оксаной и хлебниковскую заумь...
Антракт.

Избранное.
Фраза книги: «От пропаганды и бреховины нигде не спрячешься»
Слово книги: Крангдадигкайт (на языке буров: кобру нельзя победить, не сунув ее башку в темный мешок)
Песня книги: "Тучи в голубом"
Фамилия книги: Грундзискаускас Стасис Альгердасович
Поговорка книги: Гони кота на мыло
Реинкарнация книги: Ульянов-Ленин-Белк
Библейское: «Претерпевший же до конца спасется»

- Привет, Юр! Не отвлекаю? Помнишь, ты мне настойчиво советовал почитать Московскую сагу? Я готова обсудить. Как насчет вечера пятницы? Приезжайте к нам, с нас банька-шашлыки-раки, с вас пиво нам и сладости детям. Договорились? Тогда до встречи, жду.

-Уф, сестренка, как же я рад, что ты меня вытащила в гости! Банька лечит любую хандру! Устал, как черт. Работа, стройка задолбали, да еще и все семейство с гриппом свалилось. Баня мне сейчас - то, что доктор прописал, спасибо! Шашлыки у вас, как всегда, выше всяких похвал!

• Ну тогда плесни мне пивка и, раз уж ты один приехал и нас никто не отвлекает, давай о книге поговорим? Что-то она меня не отпускает, но не в том смысле, как ты надеешься.
• Почему?! Хорошая же книга.
• Не-а. Не знаю, что ты вкладываешь в понятие "хорошая книга", но мне она такой не показалась.
• Но в ней же вся суть того времени - репрессии, разбитые семьи, поломанные судьбы. Взгляд на войну, опять же, не самый обычный.
• Подожди, до войны в ее необычном ракурсе тоже дойдем. Давай от печки плясать. Ты что о самом авторе знаешь?
• Ну, что-то где-то читал - он из семьи, где оба родителя загремели под маховик репрессий. Детский дом, приемная семья, остатки детства на нашей с тобой колымской родине с ссыльной матерью - известной писательницей Евгенией Гинзбург...
• Во-о-от! То есть ты согласишься со мной, что в ненависти к тому времени и, в частности, к самому Сталину у него слишком много личного? Испоганенное детство, подпорченная биография. Это я к тому, что не ждала мягких формулировок и ложного патриотизма. Ты знал, что Аксенов эмигрировал из СССР, кажется, в 80-м году?
• Да, читал. Но ты же понимаешь, что с советской властью у него отношения складывались сложные? Он не любил ее, она - его. Для него смотать удочки и свалить на Запад было вполне логичным решением.
• Юр, а за что им с властью было любить друг друга? Власть прошлась катком по его семье, он по власти - своими книжками. По мне, так квиты. Только мне не кажется правильным, если взрослый мужик через всю жизнь проносит свою детскую обиду. Я не защищаю советский образ жизни, но считаю неэтичным кусать руку, которая тебя кормит. Ведь и зарплатой врача он не брезговал, и писательством зарабатывал, продолжая жить и печататься в СССР. Сталина сменил Хрущев, народ выдохнул, панический страх прошел. Откуда такая ненависть к самой стране? Ведь он ругает любую власть, он топчет любые ценности - семейные, патриотические, нравственные, в конце концов. Мне вообще кажется, что он психически нездоров.
• А почему нет? Я считаю, он имел полное право выражать свое недовольство, как и любой человек. Что толку, что НКВД разделилось на МВД и КГБ, если суть ведомства осталась прежней. Психология толпы - все молчат, и я молчу. Как я против всех? Да если бы не эти писатели-диссиденты, мы бы до сих пор считали, что живем в раю!
• А что, разве сегодняшний вечер не похож на рай? Шашлычок вот горяченький, пивко холодненькое, банька уютненькая. Ты чем-то недоволен? ) Так вот, о недовольстве. Да, конечно, каждый может выражать его в наиболее удобной ему форме. Не знаю уж, к счастью или к сожалению, но я не читала других, более ранних, произведений Аксенова. Зато знаю, что первым, кто открыто высказался на тему лагерей и происходящего там, был Солженицын. Евгения Гинзбург со своим "Крутым маршрутом" тоже оказалась в первых рядах рассказчиков. Шаламов, опять-таки. Даже Рыбаков своих "Детей Арбата" написал в начале 80-х. А Аксенов со этой Сагой тупо опоздал как минимум на десяток лет. В начале 90-х уже можно было все. Какого только шлака тогда на прилавках не было, вспомни! Нас было сложно удивить хоть чем-то. Мы уже и де Сада прочли, и ГУЛаг, и даже Интердевочку посмотрели. Но вот если говорить о способах этого самовыражения, то автор здесь использует такие же грязные методы, какими шились дела "врагов народа".
• Это ты о чем сейчас???
• Сразу скажу, что судить могу только по одному его произведению, "Московской саге", ибо, как я сказала только что, других не читала и читать уже не буду. Помнишь, как говорил герой Бодрова-младшего в фильме "Брат": "А я вот думаю, что сила в правде. У кого правда, тот сильней". И я тоже с ним согласна, как ни странно. Чувак садится писать исторический роман. Ежу понятно, что роман - это не научно-изыскательский труд, он заведомо предполагает разного рода авторские фантазии. И все же, при попытке описать отдельную эпоху на примере вымышленной семьи, автор должен всю художественную часть подчеркнуть реальными историческими фактами. А что делает Аксенов? Он слухи и сплетни подает в форме реально произошедших событий. Вспомни его описание смерти Фрунзе. Никто так и не доказал предумышленность действий врачей, но он берет за основу именно факт убийства. А Орджоникидзе? Дырка в виске. Это даже не смешно, блин! Нет же принципиальной разницы, в виске дырка (по Аксенову) или в сердце (на самом деле). И таких моментов непростительно много. Он передергивает факты, документально подтвержденные, а это сразу же рождает недоверие ко всему остальному.
• А почему ты называешь иные версии сплетнями?
• До потому, блин, что сплетня - это как раз неподтвержденная информация! Что ему стоило написать, "профессор Градов заподозрил", "ходили слухи", "остались сомнения", "шептались на кухнях" и т.п.? Но нет. Он выдает эти "иные версии" как события, реально произошедшие!
• Ладно-ладно, не кипятись. Выпей пивка холодненького, вот. Давай представим, что автор не считал своей целевой читательской аудиторией исторически подкованных читателей...
• Конечно, не считал, тут и представлять нечего! Он вообще, скорее всего, пребывал в уверенности, что эту книгу будут читать одни маргиналы, иначе как объяснить тот огромный поток мата, который изливается с ее страниц?!
• Ну и что? Можно подумать, в жизни так никто не разговаривает! Или ты сама брезгуешь крепким словцом?
• Нет, не брезгую. Более того, считаю русский мат неотделимой частью русской культуры, как это ни парадоксально звучит. Но это не значит, что я готова считать нормой нечто вроде того диалога матери с дочерью, где мать интересуется, "бал ли ее родную девочку Берия". Это нормально, по-твоему? Мать, выросшая в интеллигентной семье, где подобные обороты речи не были в ходу. Мать, пишущая стихи, работающая всю жизнь в литературе. Да просто любая любящая мать! Разве она не найдет других слов, чтобы выяснить у дочери, что с той произошло?! А мат в авторской речи? Нет, ну ладно, пусть герои матерятся, если нет других слов, но речь от автора??? Я уж молчу об общем косноязычии романа. Аксенов же ясно дает понять, что этой трилогией он замахнулся, ни много-ни мало, а аж на современную "Войну и мир" - множественные отсылки к Л.Н.Толстому, даже названия книг этой трилогии. Это ли не прямой намек на то, что он решил, Сага станет апофеозом всего его творчества? Не потому ли он ее вообще написал тогда, когда эта тема уже была обмусолена всеми и со всех сторон?
• Да где ты все это разглядела?! Какая, нафиг, "Война и мир"? Ну да, стиль не толстовский, что, по мне, так замечательно. Не хватало еще и здесь глав на французском!
• Ну да, французского не хватало, это точно. На мой взгляд, пусть хоть китайский, но не этот полузековский сленг. Ты помнишь, как Майя, девушка Бориса 4-го, разговаривала? Ща зачитаю, я тут закладочку ткнула:

Достаточно? Медсестра, не доярка, заметь. Какое-никакое образование имеется. Не самое хреновое, между прочим!

• Ир, мне кажется, что у тебя сразу сложилось негативное мнение о книге, поэтому ты уже все в ней воспринимаешь в штыки. Отключи эмоции, давай поговорим о самой сути Саги.
• Ты о семье Градовых, что ли? Боюсь, я и здесь вразнос пойду.
• А эти-то тебе чем не угодили?!
• Угодили, хорошая семья. Только вот автор, тут я в очередной раз промолчу, но уже о том, что он просто не любит своих героев, взялся писать о том, чего сам не знает. Видеть не видывал, слыхать не слыхивал. Мужик пишет об идеальной, в своем представлении, семье. Старая русская интеллигенция, третье поколение врачей, домработница, успешные дети с прекрасными своими вторыми половинками. Но так же не должно быть! Им всем нужно отомстить за свое поруганное детство! И вот уже женские представительницы семьи - шлюхи, мужики - со своей гнильцой. Дети выросли преотвратные - что родные, что усыновленные.
• Да какие шлюхи??? Какая гнильца? Ты вообще о чем? Обычная семья.
• Ага, ты еще скажи "простая советская семья"! Нина, дочь профессора, спит с каждым, на кого глаз упал, Вероника, невестка, сначала перед всеми ради поддержания тонуса задницей крутит, а после лагеря так вообще мало кому отказывает! Кирилл, профессорский средний сын, со своей будущей женой исключительно в сарае после интима любовь всей жизни обрел параллельно с потерей девственности (ага, в 28-то лет на фоне разгула молодого коммунизма)! Генерал, он же старший сын Градова, он же дальше маршал и дважды герой, тоже от первой же медсестры голову потерял после четырехлетнего воздержания, да так, что по всем фронтам за собой таскал ее, не боясь ни бога, ни черта, ни Сталина с Берией. Ёлка, профессорская внучка - бедолага, в 17 лет страдает от собственной девственности, Митя, приемыш Градовых-средних, даже перечислять лень, а Майка, невеста внука, спокойно так с первым встречным едет на юга (в начале-то 50-х!). Да Аксенов ненавидит эту семью лютой ненавистью. Она - воплощение всего того, чего он сам был лишен. Родителей раскидало по разным лагерям, с единоутробным братом разлучили, а ведь все могло быть иначе - большая крепкая интеллигентная семья с семейными чаепитиями, поездками к морю и подарками под елкой на новый год... Правдоподобности в этом тоже всем тоже мало - сам профессор продолжает консультировать самого Сталина, пока половина его семьи гниет в лагерях. Это вообще как?! Примерно так же реально, как и маршальские звезды после лагеря.
• А Рокоссовский?
• А что Рокоссовский? Он в лагере не был. Его реабилитирвали еще до войны, ты забыл?
• Разве? Что-то я запамятовал уже. Был уверен, что образ Никиты Градова списан именно с Рокоссовского.
• Ага, списан, как же! Некоторые моменты - да, но точно не лагерь. Хотя бы в Википедию загляни.

• Знаешь, сестра, слушаю тебя и удивляюсь. Как будто мы разные книги читали! Автор показывает время через призму одной семьи. О том, как люди, несмотря на свой страх, поклонялись тирану, совершенно искренне верили в его неведение о масштабах происходящего. Он показывает, как хрупко человеческое счастье, если угодно. Да и как вообще хрупок мир. И да, он открыто говорит о том, что в СССР секс был, а что не так? Я не вижу в этом ничего такого, чтобы вызывать такой поток возмущения. Ну да, жизнь - не сахар, если ты этого еще не поняла. Об этом и книга. И жизни во всем, мать ее, своем великолепии!
• Да ты о чем вообще? Мы, похоже, действительно читали разные книги! Ты говоришь о том, что должно быть в этой Саге, а я - о том, что в ней действительно есть. Сцена с запором Сталина - это вообще какой-то детский сад! Мелкая дешевая месть отцу всех времен и народов - подробное описание акта дефекации. А гомосексуальные сцены? Нет, не в лагере, хотя и там они тоже есть, а на фронте. А столь странное трактование войны? Особенно событий в Польше. Это вообще что? Да здесь вообще всю войну один маршал Градов и выиграл! Промчался по ней на бабе, дорос от генерал-полковника до маршала, нахватал звезд, все, ура, победа?
• Но и книга не о войне! Они лишь краем цепляет основной сюжет.
• Ага. Краем. Только для того, чтобы убить всех, кого надо, не более того. Да очередную порцию дерьма плеснуть на Сталина и советскую армию, ибо один только отец народов - это масштаб не тот.

• Я уже устал с тобой спорить. Ты как-то по-своему расставила акценты, чисто по-женски.
• Может, и по-женски. Но так и Аксенов не пожалел красок ни для одного женского персонажа. Может, только Мэри и оказалась у него одной-единственной нормальной бабой. Ну, так что у нас получается?
• Не у нас, у тебя.
• Ладно, пусть у меня. У меня вывод предельно прост - отстой. Как сага книга слабая, потому что в ее основе лежит чуть больше 25 лет, то есть это возраст, которым отмеряется лишь одно поколение, чего для семейной саги, как ни крути, явно мало. Как исторический роман, мы уже выяснили, это тоже очень и очень слабое произведение ввиду огромного количества неточностей, мягко говоря. Что остается? Литературная ценность? Где она? Уж не тот ли это мат или сленг, щедро присыпанный архаизмами, дабы читатель проникся духом времени. Какого времени, Юр? Это продукт 90-х годов, написанный с расчетом на покупательскую способность читателя, отсюда и бесконечные эротические всплески, как у подростка в пубертате, и некий эпатаж - вот как я все по-другому вижу! А ничего другого, ничего нового, только грубее, грязнее и злее. Мать Аксенова, Евгения Гинзбург, в своем "Крутом маршруте" тоже не о колымском иван-чае, лиственницах и шикше писала. Ты же помнишь шикшу, которую мы в детстве в колымской тайге горстями в рот запихивали? Я читала, детство вспоминала - знакомые названия, места, фамилии. Ну да ладно, не об этом. У нее книга вышла такая, которой хочется поверить, с ней сживаешься, текст льется ровным ручейком. А здесь что? Здесь повествование, сильно разорванное по времени - раз и год прошел, раз, еще пять-семь! Что такое пять-семь лет для семьи? Это срок, который проходит от рождения ребенка до его похода в первый класс. Это своего рода эпоха в отдельно взятом маленьком мирке. Текст воспринимается тяжело. Если первая часть еще как-то заставляет вжиться в события, следить за их развитием с относительным интересом, то дальше идет все только по нисходящей. Вторая книга - больше грязи, больше пошлятины, третья - вообще сплошной треш. Как будто автор обожрался какой-то дряни и пишет, пишет, пишет, будучи совершенно не в состоянии остановиться! Ему стало лень выделять диалоги, огромная часть которых тупо вписана в сплошной текст, мат уже хлещет чуть ли не сплошным потоком и грязь, больше грязи и желчи! Скажу честно, если бы не определенные обязательства, я не стала бы это дочитывать. Мне сейчас хочется еще раз в парную, под веник и в сугроб. И гори этот Аксенов со своей Московской сагой синим пламенем! У меня бывало, когда я чувствовала себя после книги грязной, но после этой, чесслово, я чувствую себя почти изнасилованной.

• Мне жаль, что ты увидела в этой книге лишь это. Я совершенно другими глазами ее читал. Спорить не буду, потому что никогда не считал это великим литературным произведением, хотя мне казалось, что тебе должно понравиться.
• Да чему тут нравиться... Я сама расстроена, потому что обманутые ожидания - это всегда досадно. Давай еще один заход в парилку, а то муж мой нас заждался уже, и потом можно и по коньячку. Что-то я разнервничалась тут...
• Не можно, а нужно. Сань, мы идем!

I. Кипит наш (ваш, его, их, твой) разум возмущённый

Такие впечатления. Такой общий смысл. А начало чтения было без иллюзий и в то же время многообещающим. Уже совсем скоро обожгла сознание строка «нас бросала молодость на кронштадтский лёд...»
Чёрт. В школе нам так никто и не сказал, почему лёд именно кронштадтский. А нам что? Красиво же. Героически. И мы читали эти строки подрагивающими от волнения голосами, готовые к труду и обороне; учителя литературы просветлённо кивали, преподаватели истории индифферентно смотрели в окно.
Эпос Аксёнова представлялся чуть ли не инфой из первых рук. Ну, почти. И поначалу с симбиозом истории Отечества и истории Градовых всё было хорошо... В смысле, плохо всё было, но как роман — отлично. Дальше стало хуже. Не из-за объёма, честно. Просто История оказалась перекошена ничуть не меньше, чем во времена замалчивания всего «неудобного», только под другим углом. И обе истории — государства и человеческая — не то чтобы отдалялись друг от друга, но струились независимо.
Пересказ автором Варшавского восстания вообще поверг в уныние. Это же всё-таки роман на фоне истории — или ещё одна альтернативная версия учебника для средних школ и вузов?.. Ну, допустим, Аксёнов решил всю правду-матку писать. А меж тем от Победы автор отвёл глаза. Вообще не счёл нужным о ней упоминать или её описывать. «К чему?» — как говорила женщина-вамп в рассказе Тэффи. То ли дело похождения Лаврентий-Палыча, да, Василий Палыч?.. (все мужчины с возрастом становятся палычами, но не будем сейчас об этих грустных подробностях)

II. Посмотри в глаза чудовищ...

II. Посмотри в глаза чудовищ

Сталин, его прихвостни, всесильная «чека», пьяная своей безнаказанностью — и надо делать усилия, чтобы оставаться живым, чтобы оставаться человеком. Все Градовы так или иначе втянуты в эту глухую тёмную борьбу, от бездействия до прямой войны. В этом столкновении противостоят русская интеллигенция, «аристократия духа» — и террористы на государственном уровне, «профессиональные революционеры», захватившие власть и не собирающиеся ради кого бы то ни было от неё отказываться. Ведь теперь власть в государстве рабочих и крестьян принадлежит им. Конкретно им.
И ещё задолго до натуралистических описаний допросов, пыток, страданий — в волнующем эпизоде искушения Бориса III — сильно подействовала почти не акцентированная автором деталь: белые халаты поверх суконных гимнастёрок явных «товарищей» — более чем прозрачный эвфемизм для волков в овечьих шкурах. А Серебряный Бор Градовых — это островок прежней безмятежности, сплошное фетовское «Сияла ночь. Луной был полон сад...»
Но не всё так просто: взять и развести два лагеря «хороших» и «плохих» по разные стороны баррикад, словно в «Окнах РОСТА». Потому что шатается по нейтральной полосе между теми и этими какая-нибудь Цецилия Розенблюм — неприбранная активистка с Марксом в авоське, искренне не желающая замечать очевидного, строчащая лозунгами, что твоя «катюша», — не смех она вызывает, но ужас. Сколько их было (проигнорируем настоящее время — совсем как Циля), таких людей, которые верили в «хорошего Сталина», как раньше в «доброго царя», в мудрость и непогрешимость вождя, в то, что всё правильно, что так и надо, а если кто-то сгинул в лагерях... с кем не бывает, ошибки на местах случаются, лес рубят — щепки летят...
Но вездесущая ЧеКа своё дело знала. Страх впитался в советских граждан, въелся в подкорку, как плесень в стену карцера, не будет преувеличением сказать — на генетическом уровне. «Как бы чего не вышло» щедринских и чеховских персонажей — юмористическая мелочь по сравнению с этой рабской покорностью сталинских подданных.
И со смертью сверхтирана это не кончилось...

Просцениум: Я помню...

1969. Мелочь совсем, я вдруг понимаю, что из круга знакомых моих родителей пропали сразу несколько семей. Куда они делись? «Они уехали...» В отпуск? «Нет, насовсем. Теперь они будут жить... в другой стране». Да, это была вторая волна эмиграции. Все уехавшие были евреями.
1976. За мной помаленьку начинают ухаживать мальчишки, мы часами висим на телефоне, среди глупого хихиканья и трёпа ни о чём мелькают анекдоты... А потом мама вызывает меня на кухню и, мучительно подбирая слова, обиняками даёт понять, что папа не последний человек на крупном оборонном заводе, и... наш телефон прослушивается, поэтому не надо по нему всякие неосторожные вещи говорить. Мама родилась в том самом 1937 году, верила всему, что пишут в газетах, и всю жизнь боялась возвращения чёрных времён.
1980. В университете есть «первый отдел», он недалеко от деканата биофака, где я учусь. Там, в частности, зарегистрированы пишущие машинки. Мы выпускаем огромную факультетскую стенгазету. Статьи в ней должны быть напечатаны на машинке, но студентам без присмотра преподавателя (!) печатать нельзя. Поэтому у газеты есть куратор, который ежемесячно несколько дней изнывает в этой роли. «Зачем?!» — наивно негодую я. Аспирант со странной фамилией Цехотский лаконичен: «А чтобы вы случайно на машинке что-нибудь не напечатали... чего нельзя...» Чего нельзя — становится понятно чуть позже: именно в машинописи я впервые читаю «Мастера и Маргариту». Под большим, понимаете ли, секретом. А то ведь и из комсомола загреметь можно.
1982. В ноябре папа поехал на какой-то съезд в Москву — то ли машиностроителей, то ли изобретателей рационализаторов, — но тут же вернулся: съезд распустили в связи со смертью Брежнева (позже папа подарил мне значок этого несостоявшегося съезда: значки были уже отпечатаны, поэтому их раздали обескураженным делегатам). Помню, какая мрачная растерянность повисла в воздухе страны при этом известии. Моя однокурсница, неглупая, острая на язык, циничная даже девица, со слезами и детским страхом вопрошала: «Что же теперь будет? Ведь война, наверное, будет?..» Вам смешно, наверное. А ведь это всего лишь Брежнев был, не Сталин.
1983. Уже совсем рядом перестройка, а в ходу до сих пор советская пословица: «Слово не воробей, поймают — вылетишь»...

III. Карету мне, карету!

В детстве мне папа задавал такую загадку:

Памятуя об А и Б, которые сидели на трубе, я радостно кричала: «И! И остался!» — «Ну что ты, — резонно и лукаво возражал папа. — Сказано же, что Б чихнул. А в больницу лёг И! С чего бы Б из-за какого-то чиха в больницу ложиться?» :)
Вот так и тут случилось: А. уехал за границу...
Из-за границы-то сподручней бывшее отечество поливать.
Лучше бы автор остался объективен. Веры бы ему было больше. Я понимаю: с его биографией, с судьбой родителей в особенности, трудно оставаться беспристрастным, а о патриотизме и вообще следует забыть, Василий Аксёнов — это вам не Цецилия, верно?
Я ожидала, что в повествовании возникнут биографические мотивы, но... вывести собственную мать в качестве пункта алфавитного списка «вторичных посадок» — даже у меня от такого хладнокровия дыхание перехватило. Ну, и себя автор мимоходом вывел, в роли лирического-эпизодического.
Очень впечатляюще использованы врезки «из прессы», знать бы только, настоящие они, или утрированные, или местами просто выдуманные :(
Так, пассаж о верноподданнических писателях напомнил Горенштейна (читанного в ДП-2016), тоже уязвлённого тем, что его куда-то там то ли не взяли, то ли не позвали. А эпизод про Нину Градову и её переводы «акынов Средней Азии» — типичный для автора (в этом произведении, буду объективна) наброс на вентилятор; ну свинство же, откровенно говоря. Даже поэтам, знаете ли, на что-то жить надо. И ситуацию нельзя не учитывать. Аксёнов меж тем маниакально выискивает цитаты, прославляющие Сталина и мощь соцстроительства, причём с указанием реальных авторов — Суркова, Симонова, Фадеева... И чем это лучше печально известных «стукачей»?

Вот интересно, а сам-то в такой ситуации как писал бы? :( во всяком случае, читала у него ранний роман «Коллеги» — перегруженная языковыми красивостями молодого автора, но патриотическая и прекраснодушная такая книжка, аж умиление берёт.
Наш А., как всякий тролль, сначала выдвигает абсурдную идею, а потом с жаром и блеском её доказывает. И Суворов — гнуснейший старичок (почему?!), и отечественная обувь тоже: см. «По-прежнему на покупку гнусных скороходовских ботинок уходило ползарплаты...» Ответственно заявляю :)) у советской обуви действительно был серьёзный недостаток — она практически не снашивалась, поэтому от осточертевшей пары можно было избавиться, только выбросив её, потому что за семь-девять лет она уже окончательно надоела...
Ну, и всё в таком же духе. Разве что про белые пятна в образовании я с автором согласна.
И что, спрашивается, в такой во всех отношениях гнусной стране такому прекрасному автору, как Аксёнов, делать? Валить надо, валить!.. И он свалил.

Иронизирую я, конечно, с некоторой долей сарказма. Писатель он и впрямь неплохой. Но с гигантским полотном «Московской саги» — я бы даже сказала, полотнищем — он местами не справился, полотнище валило автора с ног, пеленало, застило свет.

Вот тут, в частности, у меня глаза на лоб полезли. «Персоналии»??? «Десниц»?! :D Аксёнов, что-то ты заврался, ей-богу. Показательно то, что эта нелепейшая конструкция — глубоко в третьей части, а в первой, глядите-ка, как автор могёт:

Три стиля изящно сведены в одной короткой фразе!
Вообще поначалу радует чуть ироничный язык автора, подтрунивание над штампами, «простодушное» вскрытие перед читателем механизмов повествования; не столько хохмачество, сколько кокетство автора; элементы мистики: все эти пёс, дуб, фикус, мерин... и так далее — кажутся нелепыми вставками, заигрыванием с постмодернизмом, но в концовке обнаруживается, что всё было не просто так — и это удивляет, если вспомнить о том, когда была начата первая часть книги и когда закончена третья.
К сожалению, Аксёнову не удалось выдержать высокий уровень на протяжении всей трилогии. Третья часть заметно слабее первых двух, густо отдаёт специями индийского кинематографа, но автор и не думает этим заморачиваться, кроме вскользь брошенного (страниц за двести до финала) «отнесите это за счёт прихоти романиста».
Прихоти завели романиста так далеко, что ближе к завершению саги поспешный и неуклюжий «подбор хвостов» (а часть всё равно осталась болтаться) вызывает почти болезненное чувство неловкости за автора. Надо было бы ему остановиться пораньше.

Как и мне, впрочем :))
Всё, всё, сворачиваюсь. Поделюсь напоследок одной идеей. В своё время, а именно в 1976 году, В.П. Аксёнов перевёл роман Э.Л. Доктороу «Рэгтайм». Перевёл блестяще, и сам роман изумительно хорош. И вот кажется мне, что с тех самых пор не оставляло Аксёнова искушение написать тоже вот такой вот исторически-семейный роман, тем более, что уж наша-то история покруче американской, во всех смыслах покруче...

Прочитала книгу несколько дней назад, и все никак не могу взяться за рецензию. Задумалась: почему? Кажется, ответ прост - мне совершенно нечего сказать. Но буду пытаться.

Эта книга описывает достаточно богатый на события период истории России - время правления Сталина. Время становления нового государства, репрессий, Великой Отечественной войны и восстановление после нее. Это время, когда человек перестал существовать как личность, как нечто важное для истории в глобальном понимании. Здесь он стал лишь шестеренкой в огромной машине под названием СССР. Что может лучше описать целое, если не описание частного? Вопрос риторический, и автор со мной согласен, поэтому узнавать о происходящих событиях мы будем подглядывая за семейством Градовых.

Семья выбрана непростая, и, к тому же, очень удобная с точки зрения писательства. Мало того, что семья большая, просто огромная. Настолько, что только основы семейства хватило, чтобы распихать их от самых низов (тюрьма, пытки, лесоповал) и до верхов (маршал СССР). Так еще и наполовину грузинская семья, что автоматически роднит их со всем Кавказом, не исключая при этом и Сталина.

Возникает ощущение, что против Градовых ополчилась вся страна. Им буквально из дома нельзя выйти, чтобы кого-то не посадили. Пожалуй, только одна Мэричка избежала таких событий. Но, ей одной в полной мере пришлось пережить все эти аресты.

Глава семьи – Борис 3-й Градов – известный доктор, он заслужил свое признание, есть на его счету и медицинские открытия. И его знали в высших эшелонах власти, к его помощи прибегал и Иосиф Сталин. Прибегал, зная, что сыновья Градова арестованы; предлагал за излечение любую награду, зная, что если тот попросит за сыновей, то и он отправится туда же. Насколько низко.

В этой книге, как мне кажется, сильно сгущены краски. Ну ведь не могло быть все настолько плохо. Отказываюсь верить.

Градов старший очень часто ходил по краю, и он об этом знал. Нет, он не желал этого, и все силы прикладывал, чтобы в последний момент остаться на этом «краю», а не за ним. Трусость? Чувство самосохранения? Может это немного… нечестно, что ли, но если и он отправится по этапу, или сгинет в подвалах тюрьмы без права переписки (читай, убили), то ведь некому будет дожидаться потомков дома. А Градовы всегда идут домой. В любых обстоятельствах, лишь им развяжут руки.

Том, в котором описана Великая Отечественная война, должен бы задеть меня за живое. Он мне напомнил чем-то «Вечный Зов». Но этого не произошло, все смазалось какой-то грязью. По-прежнему подозревались все и во всем, но по крайней мере, власть имеющие поняли, что пора доставать из тюрем тех, кто может быть полезным. Не факт, что их не упекут обратно, но хоть что-то. Один из сыновей Градова стал маршалом, на этом Сталин решил, что искупил свои грехи перед Градовыми. Опять же, огромное число Градовых позволило показать войну со всех сторон: тут вам и маршал, который составляет разгромные для врага планы, и полевые хирурги, пытающие совершить чудо в ужасных условиях, пленные и солдаты (или как их назвать) из секретных спец. подразделений.

После войны легче не стало, кто-то вернулся в тюрьму, судьбы пропавших становятся известными. Кто погиб и как, кто-то наоборот нашелся и воссоединился с семьей. Мне, как читателю, стало легче. Заканчивается история совершенно отвратительным событием. Похищением Берией (фамилия же склоняется?) юной девушки – внучки Градова. Похитил, отымел, и все, пропала бы девчонка. Если бы не Борька Градов (Борис 4-й) – ее двоюродный брат – неизвестно чем бы все закончилось. Так бы и осталась без вести пропавшей. Но спасибо автору, финал книги был более-менее счастливым. Все выжившие собрались вновь в семейном гнезде, и стали жить спокойно в ожидании следующих несчастий. Думаю, никто после таких семейных несчастий не сможет жить спокойно.

В целом книга меня не зацепила. Нет ни одного героя, к которому я бы прониклась, за которого переживала. Наиболее приблизился к этому Борис 4-й, но и он все же остался каким-то стеклянным, не живым. У большей части героев я не запомнила даже имен, настолько они мне безразличны. Зачем автор исписал столько бумаги, для чего? По некоторым отзывам я поняла, что автор далеко не первый поднимает эту тему в таком виде, что исторически эта книга очень далека от правды, некоторые факты откровенно перевраны, а то и выдуманы. Конечно, книга и не претендует на историческую достоверность, но все же чаще подобная литература опирается именно на исторические факты, а не на вымыслы и домыслы. О многом можно было просто не говорить. В общем, если бы эта книга прошла мимо меня, я бы не расстроилась, да и нового ничего она мне не дала, ни для развития, ни для ощущений.