Возвращение

Ты обещала ждать меня
Ты говорила, что ни дня
Без меня не сможешь ты,
Верная моя...
Как ты могла меня забыть,
Как с этой болью можно жить?
Что же ты наделала,
Верная, верная моя (Павел Соколов. Верная)

Такой небольшой и такой трогательный и пронзительный рассказ о том, как в одно мгновение можно разочароваться в человеке, в самом близком твоем человеке - жене...

Я много читаю книг и заметила интересную вещь: о мужской измене ведь много написано произведений (когда мужчины изменяют женам), а вот о женской...Или мне просто такие очень-очень редко попадаются. Образ мужчины вообще в литературе такой сложился: гордый, сильный, как, во-первых, ему могут изменить, а во-вторых, что он будет переживать по таким "пустякам"...И вот здесь, в своем рассказе "Возвращение" Андрей Платонов очень наглядно показывает, что мужчины тоже могут переживать и так же тонко чувствовать, как и женщины.

Не все вещи можно простить, утраченное доверие не так-то легко и вернуть. Разные, конечно, в жизни бывают ситуации, но все же героиню рассказа, Любу, я понять не могу. У нее есть муж, Алексей, который на фронте, как можно вообще изменять человеку, вдобавок, зная, что его каждый день и миг могут убить там, на войне?...Подло, низко, аморально, ее оправдания выглядят жалко, нелепо, неправдоподобно, бессмысленно оправдываться, когда ты так обидел человека...

Возвращение с фронта для Алексея Иванова получилось совсем нерадостным, горьким и обидным: дети выросли и совсем не помнят его за прошедшие 4 года, жена привечала в их доме чужого мужчину (на глазах у детей причем); для чего было все это, наверное. думает герой...

Но смысл ведь есть, смысл всегда и во всем найти можно, в самой тяжелой ситуации всегда можно найти что-то светлое: Алексей понял, как сильно он любит свою семью и что без детей он жить не сможет. И вот эта сцена, последняя в произведении, когда его дети бегут за поездом, в котором он хочет уехать от них, - невероятно трогающая за сердце, слезы наворачиваются на глаза, когда читаешь такое. Так просто и так глубоко написать о человеческих чувствах. Вот оно, подлинное мастерство писателя, - в коротком рассказе уместить боль, обиду, разочарование и вместе с тем надежду...Надежду на что-то лучшее, как и должно быть в этом мире...

Обычно рассказы и романы на военную тематику хочется читать в мае или июне, ближе к соответствующим датам. Но так случилось, что волнительная беседа вокруг рассказа Мопассана "Ожидание" неожиданно привела к этой истории "Возвращение". Действительно в обоих рассказах перекликается тема сыновней любви с разных полюсов отношения к своей матери. Контраст поражает, как в принципе и сами истории, которые что одна, что другая глубоко трогают и вряд ли теперь забудутся...

К сыновьям, как главным героям, я ещё вернусь, а пока несколько слов об этом, пронзающем душу, рассказе, в котором мужчина вернулся с войны. Пережить войну на фронте и в тылу - это особая по своей тяжести жизнь внутри человеческой жизни. В неё погружаются не по своему желанию, и если выходят из этого кошмара в мирную жизнь и не погибают, то возвращаются зачастую уже с другим лицом. И это настолько естественно, что не вызывает никакого удивления и тем более осуждения. Не нам, читающим книги под мирным небом, осуждать кого-либо, кто пережил эти ужасы, каковыми бы ни были их поступки во время или после...

"Люба, молчи, молчи... " - всё время думала я, пока читала. Не надо знать твоему, вернувшемуся с войны, мужу о том, кто приходил к твоим детям или может даже к тебе, пока ты выживала в тылу. А ещё и признаваться в том, кто хотел близости с тобой и была ли эта близость на самом деле... Ой, наивная женщина, открытая и чистосердечная. Он же не рассказал тебе, у кого задержался на несколько незапланированных дней при возвращении домой. А ты и не спрашивала.. Нет, не осуждаю ни её, которую просто жалею, и даже его, который так жестоко поступил в конце со своей семьёй. Я же говорю - война слишком несчастная вещь для нашей психики. Человек не может быть всё время несчастен, он ищет хоть немного удовольствия даже в моменты кошмара. Поэтому ни чьи измены осуждать не буду, какими бы они не были. Если помогли выжить, значит в них была частица добра.

А вот что потом делать с этой реальностью, которая нечаянно открылась и никак не "усваивается"?  Ну наверное простить своего супруга, зная свой собственный грех. А можно поступить даже так, как рассказал не по возрасту помудревший за годы войны сын, чтобы утихомирить вспылившего отца, в котором проснулся ревнивый альфа-самец :

"Этот без руки сдружился с Анютой, стало им хорошо житься. А Харитон на войне жил. Потом Харитон приехал и стал ругаться с Анютой. Весь день ругается, а ночью вино пьет и закуску ест, а Анюта плачет, не ест ничего. Ругался-ругался, потом уморился, не стал Анюту мучить и сказал ей: чего у тебя один безрукий был, ты дура баба, вот у меня без тебя и Глашка была, и Апроська была, и Маруська была, и тезка твоя Нюшка была, и еще на добавок Магдалинка была. А сам смеется. И тетя Анюта смеется, потом она сама хвалилась — Харитон ее хороший, лучше нигде нету, он фашистов убивал и от разных женщин ему отбоя нету. Дядя Харитон все нам в лавке рассказывает, когда хлеб поштучно принимает. А теперь они живут смирно, по-хорошему. А дядя Харитон опять смеется, он говорит: «Обманул я свою Анюту, никого у меня не было — ни Глашки не было, ни Нюшки, ни Апроськи не было и Магдалинки на добавок не было, солдат — сын отечества, ему некогда жить по-дурацки, его сердце против неприятеля лежит. Это я нарочно Анюту напугал...»"

И вот перед нами два сына из двух разных историй об ожидании и возвращении. Один не смог простить матери поцелуя, который не был даже изменой умершему папе, а другой - заменил ей хозяина дома, пока отец был на войне и защитил, когда он взбунтовался. А последняя сцена, которая, я верю, вернула всё на круги своя в этом семействе, пережившим войну, и встряхнула уязвлённого мужа и отца - я не смогла перерассказать её даже своей дочери после того, как дочитала. Слезы душили...

Когда искала в сети иллюстрации к этому рассказу Платонова, который был, оказывается запрещённым в не столь далёкие времена, а сам писатель из-за него был обвинён в «гнуснейшей клевете на советских людей», обнаружила кадры из фильма "Отец" 2007 года, снятого по его мотивам. Я его не смотрела, поэтому включила трейлер, в котором обнаружила совсем иное настроение, нежели в рассказе. То, что было деликатно написано автором - подробно развёрнуто в фильме с неприятными дополнениями, которые придают несколько другой окрас собственному восприятию. Поэтому при всём моём уважении к Гуськову смотреть почему-то не хочется, чтобы не нарушать внутреннюю гармонию иным прочтением...

Продолжаю свою традицию, в день памяти Андрея Платонова, публиковать рецензии на его произведения, которые всегда, чуточку больше, чем просто, рецензии.

Ночь. Фонарь за окном, в метели, похож на комету, приблизившуюся к земле.
Слышен ритмичный и словно бы бредящий при температуре, стук колёс поезда. Когда поезд «пролетает» над мостом, стук становится прозрачным и невесомым, смазанным, как строчка в любовном письме, размытой синевой от капнувшей слезы: мученица-строка — в синем нимбе слезы, словно сама природа слезы — небесна.
Когда поезд едет по мосту, кажется, душа летит в рай, вместе с моей постелью, даже моя постель чуточку опережает поезд: поезд словно бы оторвался от земли и мягко вошёл в голубую рожь неба, как бы сошедши с рельсов, словно с ума.

Гипертония стука колёс над мостом. Влюблённый поезд. Заблудившийся поезд Платонова..
Я еду к возлюбленной в Москву. Вместе с Платоновым. Рядом со мной — дробовик, и фотография смуглого ангела.

Только со стороны, это кажется безумием. Жизнь вообще кажется мрачным бредом, если на неё смотреть под углом некой чеширской недоговорённости.
В моей постели — сизый томик Платонова. В поезде я не еду, я — у себя дома, но я люблю перед сном включать запись колёсного бреда поезда: мне так легче засыпается. Мне кажется, что я еду к любимой в Москву.
Еду уже много лет. Словно она живёт где-то на Венере.

Я всё рассчитал: именно столько лет нужно, чтобы на поезде добраться до моего смуглого ангела, на Венеру.
Что только не сделаешь ради любимой? Вот она удивится и быть может.. обрадуется.

Что касается дробовика… он не настоящий. Нет, это тоже звучит несколько безумно, словно я еду с игрушечным дробовиком: я же не идиот..
Дробовика — нет. Я его выдумал. И он предназначен вовсе не для моей любимой.
Просто я прочитал несколько рецензий на рассказ Платонова, его современников, и несколько рецензий на ЛЛ, среди которых были и рецензии моих друзей.

Мне иногда кажется, что в будущем, люди изобретут новый вид для самоубийства эмпатов: Если бы чуткий человек увидел, как кто-то вонзает нож в картину Рафаэля, с ним могло бы случиться нечто подобное, что было со Стендалем, и названным в его честь синдромом, когда он упал в обморок от созерцания прекрасной картины в музее.
Только в данном случае, от насилия над красотой, чуткий человек мог бы умереть от разрыва сердца.

Это и правда удивительный феномен: современники Платонова, профессиональные критики, умудрились сесть в лужу и изнасиловать красоту, с той же «грацией», и почти в тех же словах, что и современные, обычные читатели.

Про глубинное понимание рассказа Платонова, я уже не говорю: почти не видел его, ни у современников Платонова, ни сейчас. Были милые и даже отличные тексты, но ни одного — сокровенного, даже у литературоведов (хотя я не читал их. Па-ра-докс. Просто как-то привык, что Платонов, даже в литературоведении, академически уродуется, хотя есть конечно и хорошие статьи о нём. Быть может, где–то в Японии, есть даже сокровенные статьи о нём. Просто я об этом не знаю. Знаю лишь, что в Японии, интересуются Платоновым. Быть может там чувствуют.. что Платонов в следующей жизни родится японцем?

Это вообще трагедия текстов Платонова: Набокова и Достоевского не умели толком читать при жизни, ибо они обогнали своё время. Сейчас научились, «в общем». Платонов - до сих пор не расшифрован, и для того, чтобы сойти в Ад и полыхающий, грустный Рай его творчества — нужен свой Вергилий.

P.s. после написания рецензии, все же пробежался по трём академическим статьям на данный рассказ. Как я и думал: статьи хорошие, но во многом фатальные в плане того, что я заранее знал, что там будет и какие  —  и как — темы будут развиваться. Глубинное понимание Платонова тронуто мельком и не сокровенно, но его мог бы коснуться и просто очень чуткий школьник).

Так что меня волновал лишь феномен искажения Прекрасного — тогда и сейчас.
Иногда, после того как я вижу, как уродуется понимание текстов Платонова, или Набокова, мне хочется полетать голым на метле над Москвой, как Маргарита, и побить окна «критикам».
Но моя метла сейчас у моего смуглого ангела. Да и зима на дворе. А вымышленный дробовик.. даже из него не хочется стрелять. Разве что в себя.

Я не знаю с чем это связано. Если говорить о прошлом, когда глумились над данным рассказом Платонова, в том числе Фадеев (кстати, милый друг Цветаевой, Павлик Антокольский, очень по доброму написал о рассказе) — то это «мораль партии». Я даже не про советскую власть. А всякая мораль, искажает и уродует жизнь и душу, деформируя её под себя. Значит есть некое вечное «уродство морали», своя «незримая партия», к которой мы часто бессознательно примыкаем.

У Ольги Берггольц, в её пронзительных мемуарах, есть в этом плане совершенно платоновский момент.
Я знаю людей, вполне образованных и чутких, любящих поэзию Ольги, но после того как они узнавали один аспект её любовной жизни — разочаровывались в ней, и даже  — открещивались от неё.

Господи… ощущение, что люди воспитывались на розовых единорогах. В таких случаях, мысленно представляешь себе  - Христа, или Достоевского, стоящих на облаке и с сочувствием понимания наблюдающих за трагедией Ольги, и как мрачный контраст с ними — те самые «всадники апокалипсиса морали и партии», которые в разные времена готовы распять и Цветаеву за её грехи, и Ольгу, и много кого ещё.
В аду блокадного Ленинграда, у Ольги Берггольц, её любимый муж Николай, измученный болезнью и недоеданием, фактически оказался инвалидом, прикованным к постели, смутно что соображавшем.

Так вышло, что Ольга, в заботе о нём и себе, истощила свой жизненный ресурс, и была близка к суициду.
Так вышло, что именно в этот момент, она встретила другого человека и под бомбёжками, она часто, как лунатик любви, уходила к нему, от постели мужа-инвалида.
Это был личный крестный путь Ольги. Порой душа и судьба в любви — мучительно раздваиваются, как дерево от удара молнии.
Ясно одно: если бы не новая любовь — Ольга бы умерла. Другое дело, что уже после войны, этот новый человек стал её мужем, а потом.. не пожелав нести с Ольгой крест её музы и жизни — ушёл к другой, разбив её сердце.
Главное, что он помог ей пережить — смерть: это было возвращение Ольги к жизни.

Ольга Берггольц однажды сказала, что единственно возможная мораль — это сделать так, чтобы твоему любимому человеку не было больно. Всё что мешает этому — мерзость и ложь.
Если бы героиня рассказа, повесилась, не вынеся бремени жизни, или умерла душой, её любимому было бы легче?
Наверно, в этом и состоит христианство жизни, что путь к Любви и богу, иногда проходит на по бетонированным дорожкам морали и сытого счастья, а — по «заросшей травкой, тропинке», (запах волос Марии, в рассказе). Нужно иногда свернуть с бетонированных дорожек — в травку, чтобы быть ближе к богу и к любви.

В случае сегодняшнего дня, думается, многие люди, даже образованные и чуткие, сталкиваются с этой деформацией восприятия прекрасного потому, что увлекаются чтением современной литературы.
Поясню. Современная литература не плоха сама по себе. Но в ней много градаций. Есть просто милая литература, вкусная, чудесная, есть откровенно плохая и… есть во всём этом потоке то, что портит вкус: сам этот огромный поток.
Если сомелье будет перед пробой дорогого вина, пить что-то посредственное, он испортит свой вкус.
Если это будет длится долго  — вкус нужно будет поправлять очень долго.
Трагедия современного читателя, что у него нет времени на «восстановление вкуса». Потому так часто уродуется восприятие подлинного искусства.
В идеале, конечно, если человек прочитывал бы два плохих романа, подряд, ему государство выдавало бы путёвку на Мальдивы. И давало бы хорошую книгу в дорогу.

Какое-то катастрофическое непонимание Платонова, и что забавнее всего — у рецензий, с хорошими оценками.
Я бы это сравнил с тем, как некоторые представители иных религий, читают Евангелие или соприкасаются с этой темой в искусстве: тотальное и почти детски-агрессивное непонимание самой природы Прекрасного и трагичного.
Одна рецензия друга, на данный рассказ Платонова, была хороша, пусть и не на глубинном уровне: просто и со вкусом.
Читал и нежно улыбался: хоть бы эту ноту, как в песне, выдержали до конца… и тут — бац, по уху мне, прилетает балалайкой.
В рецензии вдруг вылезло в описании важнейшего момента в рассказе, слово — «удовольствие».
В рассказе было другое слово, но сам факт, что его спутали — символичен и печален: это меняет весь смысл рассказа —на 180 град.

Свой дробовик я спрячу под кровать. Не хочу ни в кого стрелять. Хотя с удовольствием прицелился бы стрелой с лиловой присоской, в некоторых критиков в 46-м году, — в лоб, когда вышел рассказ: они буквально затравили Платонова, как Мастера, из романа Булгакова, и с этого момента Платонов, только начавший вновь печататься, после долгого перерыва (Сталин писал на его рукописях: мерзавец, сволочь!), только вернувшийся с фронта, с ранениями, больным человеком — погрузился в полярную ночь забвения, до конца жизни.

Писали, что Платонов лжёт в своём рассказе на героический образ русского солдата и возводит напраслину на образ женщины и советской семьи, обвиняли его даже в излишней «достоевщине» и христианском гуманизме, с её идеей всепрощения.

Рассказ и правда скандален по форме: солдат, вернувшийся с войны, по дороге к жене и детям… изменяет ей с одной молодой девушкой.
А когда приезжает, узнаёт с ужасом.. что и жена, тоже, изменила ему.
Но это лишь пенка сюжета. На этом уровне и Евангелие можно прочесть как новеллу Мопассана.

Платонова вообще преступно читать неподготовленным.
Так же преступно слушать музыку Дебюсси, на барабанах или на рояле, где-то в пиццерии, где никчёмная акустика и суета.

Скажу прямо: для соприкосновения с мирами Тарковского, Платонова, Набокова или Дебюсси — нужен свой Вергилий, иначе велика вероятность, что читатель просто изнасилует текст, а если не изнасилует, то соприкоснётся лишь с 10% красоты смысла.

Удивительно, но Платонов, часто создаёт свои шедевры, теми же красками и с той же механикой нравственного напряжения, с какой древние Пророки описывали свои таинственные видения божества и ангелов.
Например, данный рассказ Платонова, идентичен описанию Иезекиилем, «божества», состоящего из колец, вращающихся друг в друге, и на этих кольцах — глаза, и эти кольца живые  — суть ангелы, и ангелы эти, с лицами людей и зверей, и в своём движении, всё это — бог.

В записной книжке 41 года, Платонов сделал первый подступ к рассказу, но он очень отличался от Возвращения, но проливает свет на смысл.
В черновой версии, расклад был таков: боевая сестра милосердия, на фронте. Её муж — в тылу.
И другая пара: мужчина на фронте, а его жена в тылу, с детьми. И эти пары «сходятся» — Там, на войне, и тут, в мирной жизни.
А потом сестра милосердия возвращается домой.. к мужу.
То есть мы видим зеркальную ситуацию: женщина возвращается с фронта, а не наоборот — солдат.

Уже в самом начале рассказа, мы видим некие готические завитки сюжета, как на старинных храмах: Алексей Иванов «убывает» из воинской части — домой.
Стоит обратить внимание на умышленно докладной, мертвенный язык, словно слетевший из под пера некоего хтонического чиновника, который в пору войны, так часто уродовал жизнь и людские судьбы, отращивая свою «морду».
(У Платонова, как и у Набокова, нет ни одного случайного слова: убывает — инфернальное эхо «убивает», словно он чуточку умирает).

Солдат ждёт на вокзале, поезд, но он не приходит и Алексей возвращается в часть, ночевать. Это первое возвращение: по сути — к себе же. «В смерть». Есть мир войны, и мир жизни. Мир мёртвых и мир живых.
Его снова провожали друзья, с песнями. Но приехав снова на вокзал, поезда опять не было: ему было стыдно, снова возвращаться обратно в часть, чтобы его в третий раз провожали с песнями.

Адекватной иллюстрации к рассказу я не нашёл, но мне нравится это фото времён 2-й мировой.

И тут начинается важнейшая ариаднова ниточка темы евангельских цифр 2 и 3: их в рассказе очень много.
На вокзале, Алексей замечает, как возле будки стрелочника, сидит молоденькая девушка. Она там сидела и в первый день. Значит ночевала на вокзале. Образ шикарный, не менее шикарный чем у Эдгара По — Ворон в окне, когда гг тосковал об умершей любимой.

А тут — ангел, сидит возле будки стрелочника: словно от неё одной зависит его судьба и судьба многих людей, и даже… судьба Платонова.
Солдатик подсаживается к ней… и начинается русское инферно любви и жизни.

- А можно я вас поцелую.. чуть-чуть? Всё равно поезда ещё нет. Скучно (робко улыбается).
- Только потому, что поезд опаздывает?

Тут следует оговориться: в макрокосме Платонова, слово — скучно, это почти «трава» смерти. Сияние смерти из глубин самой жизни.
Скучно — почти что, страшно. Страшно жить. Словно две обнажённые и израненные души, встретились не на вокзале, а в неком лимбе после смерти.
Собственно, вокзал, идеальный символ тёмного течения реки жизни под лодкой Харона.

Платонов делит уже в начале рассказа, мир, на две части: мир живых, и мир мёртвых.
И эти миры — мучительно переплетаются, и толком не понятно, кто есть кто.
Те, кто прошёл войну (а Машенька на вокзале, прошла войну. Родное для Платонова имя — его жены. Оно сияет в рассказе, как образ Беатриче. Но если быть точнее.. образ у Машеньки в рассказе — почти евангельский. Она была сестрой для многих солдатиков, влюблённых в неё. Лётчиков. И если бы не чуткость Платонова, в описании этого, то читатель мог бы подумать, что девушка отдавалась солдатикам, жалея их. Она работала в столовой. Служила им… как в Кане Галилейской: Венчание не с Одним, но со всеми), тот словно бы сопричастен смерти, как в русских сказках, где можно жить и в смерти и в жизни.

Потому так важно соблюдение этого деления для читателя: мы же читаем не бульварный роман, не что-то чепуховое и милое, и не газету. Читатель должен прозревать в тексте таинственные движения символики и смыслов: кольцо в кольце, из видения Иезекииля.
Таким образом, мы видим, как бы два плана бытия: на первом, мужчина и женщина, чьи души изуродованы войной, как бы умерли, и им обоим страшно возвращаться в мир «живых». Словно они там будут чужими.
Это именно экзистенциальный страх воскресения.

Потому не удивительно, что в сиянии смерти, сближаются две израненных души: любовь между ними, точнее — блик любви, это лишь блик на витраже в храме, от восходящего солнца: это попытка вспомнить, что они ещё живы и что есть Любовь. Попытка вспомнить себя — через любовь.
На втором плане, который развернётся позже, мы увидим уже блики любви между женой Алексея и… двумя мужчинами.

Два дня ехал в поезде вместе с Марией, Алексей. Если бы он сошёл позже, доехав до дома, он бы сошёл на третий день. И это был бы евангельский мотив Воскресения (если бы рассказ издавался в раю, он бы так и назывался).
Но Алексей сходит на второй день, вместе с Машей. И живёт с ней два дня вместе.

Напомню, курсивом, что Христос воскрес именно на третий день. Нарочитое мельчишение двоек, словно несущихся окон в ночном поезде, это аллюзия на то, что душа солдата, ещё мертва и не воскресла. Она скитается в своём лимбе любви.
У Достоевского, в «Идиоте», есть пронзительная сцена с потрясённым князем Мышкиным, который описывает увиденную им картину Гольбейна — Мёртвый Христос в гробу.
Он говорит Рогожину, что от этой картины может пропасть вера.
Платонов словно бы продолжает мысль Достоевского, но идёт дальше, описывая… не до конца воскресшего, как бы мёртвого Христа, чуждого и себе и жизни и любви: от него как бы смердит.

Если бы мы смогли переместится в 4-е измерение, и перевернуть страничку рассказа, мы бы увидели вращение другого колеса в колесе.
И на этом уровне, Платонов погружает нас в эсхатологический смысл рассказа, ибо Мария на вокзале, уловила в запахе подсевшего к ней солдата — вино, пиво, табак, хлеб. И огонь. И слегка «отстранилась»
Т.е. мы видим как бы опалённый и изувеченный войной, лик причастия: Тела Христова.
На этом уровне вращения огненного кольца, образ Алексея — это образ Христа, его второго Пришествия, но изувеченного.
В своё время, Достоевский в Братьях Карамазовых изобразил трагедию второго пришествия и её ненужности для человечества и религии.

Платонов пошёл ещё дальше Достоевского. Он показал, что сами основы жизни, до того иррациональны и бесчеловечны, что дадут фору любому аду, и в этом аду, и Бог и Любовь, в частном пространстве войны, могут быть обезображены и изувечены до забвения, что словно бы утратят память о себе: бог, возвращающийся к людям… не помнит, что он — бог. Он не просто стал человеком, как в Евангелии, взяв на себя грехи людей. Он не вынес этой ноши крестной и грехи изувечили бога.
Платонов, на этом уровне «вращения огненного кольца», пишет мрачнейший апокриф Евангелия, в котором образы Отца и Сына Блудного — мучительно сливаются в одно, и грех и вина, равно лежат на всём: и на боге и на людях и на жизни, и лишь всем вместе, следуя тропой любви, можно выстрадать нужную тропку жизни, ведущую к Вечности.

Многие обратят внимание на то, как Алексей блаженно говорит о том, что волосы Маши на вокзале, пахнут осенней листвой, и что он никогда не забудет этот запах.
Но мало кто, нежно срифмует этот образ и как бы нечаянно оброненный Платоновым, в конце рассказа, образ, что её волосы пахли  заросшей тропинкой.
Это как раз та самая тропинка: путь к богу и себе, не через сытое счастье и уют, а через страдание и боль измены: чтобы выправить неправильно сросшуюся кость, нужно её заново сломать. Если человек изменил себе, или богу в себе — он должен в аду любви, пройти через ад измены.

Без понимания данных экзистенциальных бездн, чтение рассказа Платонова, похоже на слушание музыки Рахманинова на барабанах, или попытку изобразить иконописный кадр Тарковского — на пальцах.
Разумеется, образ Марии на вокзале, с её евангельской темой волос, это сияющий образ Марии Магдалины.
Путь Алексея -Христа к своей жене — Любови, к любви, это путь через «раскаявшуюся грешницу».

Апокрифический ден-брауновский мотив венчания Христа и Магдалины: и тема сиротства… ибо у неё будут дети.
Более того. Если мы заметим вращение «третьего огненного колеса», то мы увидим спиритуалистическое сближение образов Маши и Любови (жены солдата): они, суть, одно целое. Так что ноуменально, никакой измены не было: не может же муж, изменить жене, с её душой.. которую встретил на вокзале? Хотя сюжет интересный.

Хотите загадку? Знаете, сколько читателей, подметили, тончайший символизм Платонова, о том, что в начале рассказа, Машенька на вокзале сидела на чемоданчике, в скромном ватничке?
И почти в конце рассказа, жена Алексея обмолвилась, что она продала своё пальто, и сама ходит… в ватничке старом.
Близко к нулю, количество читателей, подметивших этот момент.

Через два дня, Алексей покидает Машу. И она со слезами провожает его поезд (быть может в её животике.. зародилась новая жизнь? Два чудесных ребёнка. Кто читал рассказ, тот поймёт весь космический трагизм данной символики, хотя Платонова и не говорит о том, что у Маши будут дети): поезд выполняет роль Харона, на реке Стикс.

Удивительно, но умничка Платонов, «добивает» этот образ, и мы встречаем в рассказе эховый силуэт Харона: солдат Харитон. Безногий.
Зеркальный, как и положено в аду, момент: его жена тоже, была с другим, пока он был на фронте.
Но есть один нюанс: она была тоже с солдатом. Инвалидом — без рук.
Т.е. мы видим снова эсхатологический бред жизни, как бы распятого Христа, но распятого не художественно и красиво, как полагается в религии и в искусстве: Платонов идёт до конца и описывает реальный ужас Распятия, когда Тело и душа Христа, как бы расчленены и развеяны, перемешаны в мире, с красотой и болью, грехом и любовью.

И этот несчастный калека-солдатик без рук, и Харитон без ног — всё это единый образ «распятого», и образ жены Харитона, выступает как новая Магдалина, которая в своём сердце собирает «Христа», его части.
Этим и потрясает рассказ: он словно бы свершается в 7 измерениях, и его герои как бы подвешены в невесомости и их мысли, судьбы, страдания, грехи и любови, проходят друг через друга, как огненные кольца: всё смешалось, в аду войны: отец перестал быть Отцом, муж — мужем, Бог — богом, жена - женой: Люба изменилась за время войны и красота её изувечилась так, что даже «нищий не попросит у неё милостыню». А сын Алексея, маленький ещё, перестал быть ребёнком: это какой-то инфернальный старичок, понявший всю боль мира: он ходит в перешитых одеждах отца.

Сына зовут — Пётр. На определённом уровне «вращения колец» — это символ религии.
У мальчика, война украла детство, и он принял на себя крестную ношу взрослости и отца — Бога.
Напрашивается мысль: если однажды религия, освободится от этой ноши и «одежд в заплатках», Отца — как дивно она просияет? Какой детской и ангельской улыбкой, не старческой и измученной.. безжизненной?

До слёз трогает момент, когда Алексей возвращается к жене, обнимает её.. а жена плачет. Маленькая дочка  — Настенька, по-детски, не понимая ничего, но видя, что мама плачет, словно ей больно — подходит к отцу, которого никогда не видела (образ Бога?) и по-детски отталкивает его, словно он причиняет маме - боль.

И снова Платонов вовлекает читателя в карусель евангельских мотивов: к приезду отца, жена готовит пирог с изюмом. Тесто.. поливает слезами: образ Пасхи.
Но вот что странно: первый обед за столом — молча. Щи кушают — молча, словно на поминках (тут снова, закадрово сливаются образы Маши на вокзале, работающей в столовой, и образ Любови, готовящей мужу).
Люба не знает, как сказать мужу о том, что пока его не было, у неё кое-кто.. был.
Дочка Настенька (к слову, Платонов изумительно играет смыслами, смешивая образы русских сказок и Евангелие), первая проговаривается: уносит дольку пирога… для Семёна.

Алексей с робкой улыбкой, спрашивает жену, кто такой Семён?
И тут всё выясняется. Но с изумительным символизмом Платонова.
Это добрый человек.. и несчастный. Фашисты убили у него всю семью, и жену и трёх дочек.
Порхают блики символов, словно мотыльки в раю: третья дочка была совсем взрослая.. невеста почти.
И тут внимательный читатель ловит такого «мотылька», когда жена Алексея, отвыкнув от мужа, и стыдясь его, как невеста смотрит на него: робко и застенчиво.

Но что интересно, этот образ Невесты (Христовой?), рифмуется с возрастом Машеньки на вокзале, и дочкой убитой, этого Семёна: словно бы он её дух встретил на вокзале: огненные колёса вращаются… очерчивая лик Божества.

Тонкий момент: дочка Настенька, пока отец и мать выясняют отношения, говоря на повышенных тонах о Семёне,  усаживается к окошку и надевает очки.. Семёна, штопая рукавички (тут тоже чистая гармония, ибо в конце рассказа мы увидим стигматы на руке Отца).
Надо ли говорить, что для читателя-лунатика, это более чем прозрачный символ?

В Евангелии, есть прелестная легенда о Симеоне, слепом, которому было пророчество, что он до тех пор не умрёт, пока не «узрит» Христа, его пришествие.
И тут начинается ад женщины.
Нужно ли было Любе, всё говорить мужу? Про Семёна? Если любишь по настоящему — то малейшее утаивание, это уже измена себе: влюблённые прорастают друг в друга, тьмой и светом.
Просто мы привыкли не к высшей любви, а — к браку и к отношениям. К мужскому и женскому, т.е. к всё тем же моральным аберрациям.

Семён сначала приходил не к Любе, а к её детям. Свои то погибли. Потом робко поцеловал её в щёчку: два раза.
Заметьте, зеркальность этих поцелуев: Алексея, на вокзале, с Машей, и тут.
Дальше поцелуев, «дело» не пошло. Но измученная войной и одиночеством, женщина, стала жить с Семёном. Почти как брат и сестра (и снова зеркальный отблик Машеньки, ставшей Сестричкой для солдат).
Но разве мораль это волнует? Как и толпу? Это почти идентичные чудовища: мораль и толпа. Им лишь бы.. распять. Они не могут мыслить дальше себя и заглянуть в изувеченное сердце женщины, в ад её одиночества и боли.

И вот тут случается кое-что страшное. Любу.. «несёт». Это почти кровотечение слов и судьбы. Она начинает говорить страшные вещи. Говорить, говорить, говорить.. Иной раз остановиться в таких вещах, всё равно что умереть.
Она зачем-то говорит о том.. что кроме Семёна, был ещё один мужчина. Вот с ним кое-что было.

Но опять же, даже в этом аду любви, не дошло до «главного».
Мне даже неудобно говорить о том, что многие читатели повели себя как Алексей: тотальное и грубое непонимание самой природы Любви и боли. Души изувеченной. Не понимание самой природы Женщины, как божественного начала!!
Но в случае с Алексеем, есть алиби — в пространстве рассказа, он как бы мёртв ещё.
Платонов делает то, что когда то сделала Цветаева в своей изумительной трагедии — Федра: исповедь женщины, словно исповедь самой души, на этой глупой земле, где люди рады распять всех и вся, с наслаждением...
Точнее — исповедь не столько Любы, сколько — самой Любви!

Как можно этого не понять, я не понимаю. Для чего тогда читать книги, смотреть картины в музее, фильмы.. если не понимается самого главное в искусстве и в любви? Просто ради того чтобы смотреть?
Люба говорит о том, что она безумно тосковала по Алексею, что она любит его всем сердцем.

Но в этой чёртовой жизни, есть словно бы полыхающие тёмные бездны, куда ввергается наша душа, и душа смертельно зябнет порой в жизни, без лучика тепла и Радости. (в начале рецензии я обмолвился о рецензии друга, хорошей, но в которой был чудовищный срыв, в смысле «голоса», в одном всего слове — «удовольствие» спутали с «радостью», что отсылает чуткого читателя к греческой, евангельской природе этого слова — Благая весть. Это как спутать слона с мотыльком. Хотя чем-то они похожи: крылья и уши..).

Понимаете что происходит? Люба говорит… проповедует своим разбитым вдребезги, сердцем, евангелие самой жизни. Евангелие от женщины, в котором так нуждается религия.
Она говорит о том, что порой, ради любви — нужно сойти в ад «нелюбви», чтобы сохранить свою душу умирающую, на той самой «тропинке, заросшей травкой», — так пахли волосы Машеньки (Магдалины).
Просто душа женщины умирала и потянулась.. к свету: к капельке света и нежности.

Даже измены не было. Просто сердце коснулось капельки света. (Платонов по сути описывает экзистенциальное благовещение: хотите спор? Пролистайте хоть 100 статей, и вы не найдёте нигде этой сокровенной темы в рассказе. Это к вопросу о трагизме тотального непонимания Платонова, до сих пор).

Самое страшное в этом не то, что многие читатели не поняли «распятого женского сердца», как Пётр, отрекшиеся от Христа, от этой вечной правды жизни.
Страшно то, что многие в жизни, предпочитают внутренне умереть и озябнуть сердцем, зато сохранить видимость жизни, нравственности.. но когда встретят Христа, или любовь, или Красоту, не важно, они соприкоснуться с ней нечто мёртвым в себе, и не узнают уже ни Христа, ни красоту, ни любовь.

Люба сохранила в себе Любовь, не умерла душой.
Уже написав рецензию, и листая свой чудесный лиловый томик с дневниками Платонова, я обнаружил интересную мысль, связанную с этим рассказом:
Я продам душу, я отдам тело… но дождусь тебя живой, а не мёртвой, чтобы любить тебя, душу, тело.
Для сохранения себя, — она изменяет — для сохранения любви к мужу. У неё уцелела бы бездушная душа..
Удивительно то, что строка как бы андрогинна: начата она словно бы от лица мужчины, а завершается от лица женщины.
Впрочем, как и в жизни…

Конец рассказа никого не оставит равнодушным. Словно Евангельский свет от взошедшего второго солнца, пронзает всё и вся: светом любви и прощения, выпрямляется изуродованное войной, пространство жизни и души, и каждый возвращается к своим истокам, находит себя и вспоминает, что значит  — Любовь.
Наверно, в этом и главный смысл рассказа: нельзя прийти ни к какому богу, высшей красоте, истине или любви.. не вернувшись к себе — подлинному. А подлинный человек, это и есть — Любовь.

Завтра началась война. Я, по моему, уже писал как-то, что для меня самыми душераздирающими произведениями о войне являются те, где нет фронта, батальных сцен и боев. Так вот и здесь. Война только только закончилась. И герои вытянули очень счастливый на то время билет. Муж живой и здоровый, при орденах, возвращается домой. Жена и дети тоже здоровы и ждут его возвращения. Казалось бы, чего еще желать? Но не все так просто. Не просто выживать не только на фронте. В тылу тоже ох как непросто. Особенно женщине с детьми...

И вот , буквально с первых страниц, в душу залезает саднящая боль. И уже не отпускает до конца. Трогательно...До слез..

Как хорошо, что после сумрачных «Господ Головлевых» я прочла этот трогательный рассказ. И посветлело на душе. Ах, эта последняя сцена, когда дети бегут за уходящим поездом и сердце гвардии капитана Иванова «обнажается», как пишет автор. Тут надо включать скрипку и вытирать слезы (а можно и не вытирать). Так я почувствовала.
Затем стала читать предыдущие рецензии и обсуждение в комментариях. Да я неисправимая идеалистка и жизнь, похоже, ничему меня не научила! Никто не верит в возможность дальнейшей доброй жизни семьи Ивановых.
Четыре года войны иссушили душу капитана, осиротел он без армии, чувствует себя чужим в мирной жизни – пусто у него на душе.
Простушка, конечно, эта Люба, она не из тех, кто «коня на скаку остановит…» Хотя, сдается мне, что легче одномоментно остановить коня или войти в горящую избу, спасая кого-то, но гораздо труднее перенести четыре года тяжелейшей беспросветной жизни. Война, постоянная тревога за малых детей, непонятное будущее… и тут нападает тоска, тоска беспросветная, чувствует она, что душа умирает… Попробовала обогреться – не греет. Но зачем мужу об этом рассказывать?
Вся надежда у меня на Петрушу, который оказался самым мудрым, и я верю, что иссушенные войной души героев рассказа все-таки начнут оживать. И с Семеном Евсеичем бывший капитан гвардии Иванов поднимет однажды стопку )) Возможно…
Вот эта цитата дает мне надежду:

А скрипку я все-таки включу как лейтмотив Петруши и всего рассказа.

Потрясающий по своему внутреннему накалу рассказ. Он захватывает тебя с самого начала и не отпускает ни на минуту до конца. В нем Платонов с истинным мастерством показал читателю человека,прошедшего всю войну,вернувшегося в родной дом,но не могущего смириться с тем, о чем узнал от жены и подавить свое мужское Эго, хотя сам был не без греха. Только вид детей, готовых на все,чтобы не потерять только что вернувшегося отца после четырехлетнего отсутствия, заставляет его изменить свое решение. Особенно удался автору образ Пети,рано повзрослевшего и превратившегося в этакого хозяйственного не по годам мужичка сына главного героя. Война практически лишила его детства - это по-настоящему страшно.