Июнь

Весь роман есть ни что иное, как словесное недержание автора. Редкостно низкопробная литература, выруливающая на уровне самых низменных инстинктов.
Все герои слабые и мелкие личности, не способные на поступки. Основная цель существования таких типов - частое соитие без последствий.
В первой части (всего их три) соития эти происходят чрезвычайно часто в самых отвратных местах.
Во второй соитий почти нет (в смысле описания), есть тягучие бессмысленно мучительные отношения (жена/любовница) и неспособность сделать окончательный выбор. Как итог - поломанные судьбы двух брошенных женщин, не способный выстоять перед судьбоносными испытаниями герой окунается в новые отношения, не несущие каких-либо проблем и не требующие лишних сил.
В третьей части герой решил, что изобрел метод способный влиять на подсознание людей набором ключевых слов в тексте. Вот тут становится немного даже страшно, потому что в тот самый момент я поняла, что эта книга просто засорила мои мысли всякой грязью.
Вместо того, чтобы писать о чем-то светлом, достойном, героическом даже, ведь книга без малого замахивается на предвоенный период, когда люди жили в ожидании бури, Быков пишет о самом мерзком.
Книга не стоит ни потраченных на нее денег, ни времени, и уж тем более не может быть удостоена перечитывания.

Дмитрий Быков словно вынырнул из анекдота, популярного во времена моего школьного детства.
Поступают, значит, Василий Иванович с Петькой в сельскохозяйственную академию, а выучили вдвоём только один вопрос: «Блохи».
Тянет Василий Иваныч билет: «Собаки». И говорит: «Собаки — это, значит, такие звери, у которых есть шерсть и, значит, в ней водятся блохи. А блохи — это...» И всё рассказал.
Тянет Петька билет: «Рыбы». И говорит: «Рыбы — это, значит, такие звери, у которых нет шерсти, а была бы шерсть, так, значит, водились бы...» И всё рассказал.

Вот и у Быкова тоже есть блохи, числом около пяти. О чём бы ни начал говорить, непременно перескочит на своих блох. Кто слышал два-три его выступления, тот их всех пересчитал и ничего нового не узнает ни из новой лекции, ни из новой книги.

Однако из «Июня», пролистанного по диагонали, я кое-что новенькое всё-таки вычитал. Раньше это было между строк, но здесь впервые обозначилось открытым текстом:

И не надо мне говорить, что это мнение всего лишь героя, но не автора. Герои Быкова — заводные механические болванчики, которым положено озвучивать либо правильные авторские взгляды, либо противоположные взгляды, подлежащие разгрому.

Интересно, кем Быков видит себя на этой грядущей войне, которую с таким идиотизмом, доходящим до грации, накликает?

Ох, какая злая книга. И прекрасна она этой своей озлобленной правдивостью. Правдивостью не столько исторической сколько человеческой. Ее герои люди не всегда знающие, но всегда чувствующие. И да, кони бегут по кругу, а читатели круги считают. Три вспышки в рассветном небе, и вот почти реально в ушах звучал "Реквием" Моцарта, когда занавес уже практически опустился на закрытую книгу.
Страшно что было до, страшно что было после, и три разных страха на страницах книги: за себя, за близких, за мир в целом. И плевать на все остальное. Но все сгорит в той самой, рассветной вспышке, и после нее у героев уже не будет ни чего. Да и самих героев уже не будет. Впрочем, в жизни было так же. Вряд ли после того июня хоть кто то остался прежним, ну может кроме самых отпетых мерзавцев, но почему-то кажется что это не удалось даже им.

"Июнь" настолько сложносочиненный роман, что в одной рецензии невозможно охватить всё. Из всего многообразия тем хочется остановиться на одной, как бы "скелетной" теме, которая определяет конструкцию романа.
Вы не поверите, но "Июнь" Быкова - это такой своеобразный "коротенький" пересказ Фауста Гете. Попробую объяснить, как это выглядит.
Помните?:

Фауст провел целую жизнь, постигая науку, изучая литературу, право, астрономию, медицину, языки, прочие премудрости. Но получилось как в одном анекдоте:

• Мыкола, дивись, яка умна людина.
• И що воно ему дало?

  Дало оно ему кризис.

  Жизнь прошла мимо Фауста. Тогда, немножко с помощью нечистой силы, Фауст обретает молодость, идет в жизнь, ищет приключений любви.

В Романе "Июнь" Миша Гвирцман тоже всю свою жизнь (сколько там жизни той, а на фоне войны можно сказать, что и всю свою жизнь) провел за учением. Учение, в сравнении с Фаустом, так себе. Но и то, кому это надо? Кому вообще нужны глубокие знания, если в веке ХХ (да и в ХХI тоже) в тренде упрощенность до идиотизма.
Миша уходит из науки в жизнь хоть и не по доброй воле, но какая разница. Ну и где же еще во всей красе узнаешь жизнь, как ни в больнице. Шикарная аллегория, кстати.

Если очень-очень упростить Фауста - героя первой части пьесы Гете, то как раз и получится Миша Гвирцман. Мы видим человека, осознающего свою немного исключительность, немного бОльшую образованность в сравнении с окружающими, чуть наблюдателя, так как не может человек определиться: а что ему вообще надо-то? Сюда очень просится горьковский Клим Самгин, который тоже больше наблюдатель, чем участник событий. Он изучает жизнь, а не проживает ее.
Кроме того, любовь. Вернее, влечение к противоположному полу, потому что какая уж там любовь.
Часть первая самая объемная, самая насыщенная действием, если то, о чем пишет Гете, а затем своеобразно пересказывает Быков - вообще действие. Попробуйте, кстати, коротенько пересказать "Фауста" Гете своими словами.
В инете чего только не найдешь, есть там и о Фаусте "своими словами":
"Топ вещь. Прочитайте "Фауста", <...>, а то как лохи." (с)
"Прочитал,но <...> не понял.Чувак получил бессмертие,чтобы как-то помочь людям,но,вместо этого,встречался с разными тёлками.Всё." (с)
Ну и т.д.
В общем-то, кроме движений с противоположным полом, действия вообще нет. Все остальное - мысли, рассуждения, размышления. О жизни, о войне.
О девушках:
Гретхен ("Фауст") воплощает чистоту и порочность одновременно.
Быков разделяет чистоту и порок. Одна девушка - плотское, животное, порочное; другая - больше грёза, недоступная и возвышенная мечта.
Отношения с девушками занимают довольно большой объем первой части. Назвать их любовными можно только очень-очень условно, скорее это поиск любви.
Поиски эти, кстати, отнюдь не романтические.

Автор закрывает первую часть.

Часть вторая - более взрослая, вернее, взят зрелый период героя.
Герой находит свое счастье - свою Прекрасную Елену, и даже готов произнести те самые слова, прописанные в договоре. Но...
Быков и здесь разделяет образ Елены надвое: жена законная и почти жена. С женой всё слишком хорошо. Но оказалось, что кроме "хорошо" бывает и "еще лучше". И опять от плотского тянется герой к более тонкому, душевному, духовному. Но и тут не судьба.

Не буду касаться остального во второй части поэмы "Фауст", сравнивать с романом Быкова, скажу только, что тему "отцы и дети" Быков уводит от основных героев как бы чуть в сторонку, как бы на второй план, но в результате второй план как раз таки и оказывается основным.
Еще специалисты по Гете отмечают нерасшифрованные масонские символы в тексте, не удивлюсь, если и Быков умыкнул чего у вольных каменщиков, да и вставил в текст. Кому надо, тот поймет.
Вторая часть обрывается, автор оставляет героя.

Часть третья.
Герой в возрасте. Гормоны и амбиции не мешают разуму, самое время подумать о главном. И главное теперь - осчастливить мир. Герой знает - как. Но в попытке осчастливить человечество герой уничтожает маленький домик Филемона и Бавкиды (у Быкова - уничтожает родину своих предков - Польшу). Думает, что совершает благо, сохраняет мир, а лемуры, пользуясь его неведением, роют могилу.

Ну и финал.
Герой "Фауста" настолько очарован иллюзией, картиной, которой он не видит, но представляет, что готов произнести слова, указанные в договоре.
В "Июне" Быкова в финале вы увидите счастье. Простое-простое, земное, человеческое.
Но этот день - 22 июня.

Остальное - за пределами последней части.

Повторю, что тем в романе Быкова множество. Довольно легко узнаются прототипы действующих лиц, автор не сильно их и скрывает, как бы отсылая тем самым к реальным биографиям; считываются фрагменты различных произведений (не дословно, естественно), считываются конструкции, уже однажды использованные. Тем не менее, роман нельзя назвать простым квестом, здесь не в собирании подсказок интрига. В самом романе заложена какая-то бомба замедленного действия.
Дело в том, что чем больше проходит времени с момента прочтения, тем больше раскрывается роман. Нет смысла призывать отложить все остальные книги и еще раз прокрутить текст, посмотреть на него как бы со стороны.
Это одна из очень немногих книг, после которой вообще не хочется читать. Вообще. Ничего. (нет, вот новый роман Пелевина прочитала бы, мне кажется, "Июнь" и "iPhuck 10" чем-то похожи)
Мне довольно сложно воспринимать Быкова как писателя. Легко представить его в качестве школьного учителя, журналиста, даже коммерсанта. Быков провокатор, хулиган (здесь в хорошем смысле), яркая личность - это все безусловно "да". Но вот признать, что он еще и писатель, причем, писатель серьезный, это как проиграть в шахматы. Но с очевидностью не поспоришь.

Этот трагический вопрос молодой красавицы и умницы, сломанной ГУЛАГом — кульминация Большой Книги Дмитрия Львовича. В нём сконцентрированы и восторг и кошмар книги. Восторг — в том, что великолепно, глубоко и остро прописан призыв всех литератур, культур и мультур: "Люди, не мучайте друг друга!" Очень сильное место. Кошмар же — в том, что на вопрос, что бы такое сделать, чтобы одни люди не ломали других, Дмитрий Львович сообщает нам, что достаточно нейтрализовать кучку эксплуататоров и кровопийц и наступит гармония во всём мире. То, что люди вполне друг друга ломают и без помощи горстки эксплуататоров, Дмитрий Львович предпочитает не замечать. По Быкову выходит, что такой вопрос задавали только умницы и красавицы, сломанные ГУЛАГом. А вот мыслящие и наблюдательные люди видят, что яростнее и экспрессивнее всего этот вопрос задают богатые бездельницы во вполне обеспеченных и абсолютно демократических странах. Из-за этой нестыковочки "Июнь" повисает над обрывом и рушится туда вместе с читателем. Чтобы хоть как-то зацепиться за кустик над обрывом и отряхнуться от мерзости, в которую Быков нас столь искусно погружает, приходится срочно бежать перечитывать Толстых и Стейнбеков, которые дают хоть какие-то рецепты и билетики к счастью, хотя Дмитрий Львович скорбно называет эти билетики морализаторством.

Если спуститься на уровень ниже и порассматривать сюжет, а не сверх-идею, то становится уже просто смешно и даже как-то неловко из-за того, что очень много букофф написано про то как мужчина пытается разобраться с двумя женщинами. В первой части это пытается сделать студент, а во второй - вполне зрелый человек. И обоим это не удаётся. Студент не может заняться любовью с той, которой надо, чтобы с ней занялись любовью. А зрелый человек не может не заниматься любовью с той, с которой заниматься любовью не надо. Возникает вопрос, неужели у Дмитрия Львовича более важных тем нет? Казалось бы, можно было бы что-нибудь с героем построить, или поискать, или поразвиваться. Но ничего, кроме мучительного и неудачного выбора между двумя женщинами на фоне хронической ненависти к горстке кровопийц на протяжении всей книги не происходит. И возникает вопрос, а о чём вообще столько шума, за что премию дали? Хотя написано, конечно, неплохо. А уж какие неплохие были стихи у Дмитрия Львовича! Из стихов уже было понятно, как ему мучительно-щемяще сложно выбирать между двумя женщинами. Зачем же эту тему в прозе корежить? Проза вовсе не для этого придумана.

«Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война». ©

В романе Дмитрия Быкова война еще не началась. Но её ждут. Её ощущают. Её предвещают. Кто-то ждёт её как катастрофу, которая всё уничтожит, кто-то как нечто такое, что всё спишет, всё разрешит, всех сплотит, как необходимость... Вестниками войны у Быкова становятся люди-слова, так или иначе связавшие жизнь с писательством. Три части, каждая из которых значительно короче предыдущей, три главных героя, каждый из которых значительно старше предыдущего и один связующий герой — эрзац-Быков.

«Июнь» — роман очень сложный, хотя поначалу таковым не кажется. Первая часть читается как довольно заурядный, хоть и очень увлекательный роман-взросления про молодого поэта Мишу, отчисленного из литературного института за, а впрочем, не важно за что. В этой части много эротических сцен и ожидание войны-очищения, после которой начнется новая жизнь. Вторая уже создает более глубокую проблематику, но и читается в разы утомительнее — стареющий 37-летний журналист, Сталинские репрессии, доносы, метания и муки совести. Страшное время крушения надежд и создания новых людей, готовых к войне. Третья часть, самая крошечная, 50 страниц, не тянет даже на повесть. Фантастический (а может и нет) рассказ о пожилом писателе, возомнившем себя сверх. Силой литературного слова он может воздействовать на сильных мира сего и вершить историю. Сначала он войны не хочет, потом (после подписания пакта и создания союза с Германией) хочет и всячески подталкивает, а потом... понимает, но слишком поздно.

Читатель знает дату, читатель знает время, герои могут только ждать. Роман-ожидание, к которому у меня только одна претензия — не везде идеально выписана стилистика советского романа, периодически приходилось сверять часы и напоминать себе какой год на читаемой странице.

Сложно, сентиментально, философски глубоко. Подозреваю, что с первого прочтения всех смыслов не уловить, диагноз — перечитать через пару лет.

Случайная цитата: Никто не говорил, и репродуктор тоже ничего не говорил, вообще не было ничего, кроме музыки; но он догадался.

В самом начале чтения пришлось заглянуть в оглавление - и удивиться: что ж это за неравномерность?! Первая часть занимает больше половины книги, а третья совсем крошечная. Удивилась - и забыла до поры до времени.

Когда литературовед, критик или культуролог создает художественный текст, результат ни с чем не спутаешь. Здесь будет специфический юмор, ожидание образованного читателя и многообразные игры - словами, слоями, смыслами. Все остальное - дело таланта автора.

Дмитрий Быков не был бы собой, если бы снисходил к читателю, разжевывая каждый образ. Но он не был бы собой, и если бы оставлял читателя без объяснений. Его книга похожа на одну из его лекций. Так много в ней ассоциаций, намеков, обращений к цитатам и разборов. Заразительности! Так много размышлений о житье-бытье. Он рассчитывает не просто на образованного читателя - он ждет читателя, знакомого с его критическими и просветительскими работами. Без этого многие из образов останутся просто непоняты (взять хотя бы 90-летнюю старушку на катке).
Но в то же время в его книге увлекательный сюжет, и только третья часть может читаться не так просто и гладко - если не видеть общей структуры текста. Однако именно в этой, предпоследней, если считать эпилог, части и рассказывается о структуре и соразмерности. Именно там автор объясняет (конечно, не прямо, нет) то, что мне удивило при просмотре оглавления - почему так длинна первая и так коротка третья часть его книги.

"Июнь" можно читать глазами, а можно слушать. Два способа знакомства дают впечатление двух совершенно разных произведений. Читаешь на бумаге текст плотный, исторический, с атмосферой срединного советского периода. А слушаешь нечто-то совсем другое. Ее начитал сам автор. Начитал быстро, как бы небрежно, будто не в словах дело, вот сейчас все слова произнесем - и перейдем к сути. И, возможно, в этом и дело. Возможно, весь текст мог бы быть

Да только кто ж его такой станет читать. Возможно, это призыв и заклинание. Потому что, как и в те годы, когда страшные дела, творимые людьми, даже самыми лучшими, переполняют чашу, мир взрывается, разрушается и начинается заново. Не становится лучше, но дает новую опору, систему отчета, потому что иначе уже просто нельзя.

Этот роман в шорте Большой Книги, а у меня сейчас время Быкова, долгая неприязнь сменилась полным принятием, и голос агитатора, горлана, главаря звучит со всех телефонов, с домашнего компьютера, с флешки в машине. Кажется, даже кухонная сковородка периодически берет на себя роль репродуктора. Итак, "Июнь", взгляд на страну накануне Великой Отечественной. Не Второй Мировой, нет, она уже идет в большом мире, нас еще не коснулась. Мы пока только в топку Финской успели своих мальчиков кинуть. Маленькая, на окраинах привычно сглотнула, привычно оказавшись далеко не такой победоносной, как ожидалось - финны прирожденные лыжники и амуниция у них куда лучше, и вообще, к зимней войне не в пример нашему подготовлены. Все ждут начала большой войны, все надеются, что не случится. Думающие люди анализируют международную обстановку, пытаются предугадать сценарий, в итоге все окажется бесполезным суемыслием..

Три части "Июня" автономны, герои не пересекаются в пространстве, деля только время. Оно и профессиональная работа со словом - вот все, что их объединяет. Ну, еще мужская привлекательность и талант, да, может быть, еврейство, ассимилированное на советский лад, но определяющее подсознательные поведенческие паттерны. Впрочем, за Крастышевского не скажу определенно, в нем еще польске не сгинело. скажем так - непринадлежность к титульной нации.

1.Михаил Гвирцман
Юнцам не должно воевать
И в армии служить.
Талантливого юношу отчисляют из института по абсурдному обвинению в сексуальных домогательствах к однокурснице. Миша хорош собой, мальчик из хорошей столичной семьи, белобилетник. Отчисление автоматически делает его кандидатом на призыв и ставит крест на дальнейшей жизни. Так вначале кажется. Но после все неким странным образом рассасывается и улаживается - в астрологии подобный эффект наблюдается у людей с сильным акцентированным двенадцатым домом, домом тайных врагов, в котором присутствует благодетель, Венера или Юпитер - счастье в несчастьи. Иными словами, чтобы все хорошо закончилось, прежде должно стать очень плохо. Вика говорит, что прообразом Гвирцмана был поэт Давид Самойлов, я почти не знаю его творчества. Но, судя по тому, что прошел войну и прожил после долгую, не лишенную приятности, жизнь, подобная конфигурация в натальной карте имела место. Часть Миши составляет примерно половину от общего объема книги и я вижу в ней очень много от Рыбакова и Битова. Такими могли бы быть "Дети Арбата", написанные языком и в стилистике "Улетающего Монахова".

• Борис Гордон

3. Игнатий Крастышевский
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города...
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
У поэзии Гумилева какая-то странная расположенность к тому, чтобы делегировать ей особую заклинательную силу, неслучайно героем романа Лазарчука-Успенского "Посмотри в глаза чудовищ", к которому и Дмитрий Львович приложил руку "Стихами из черной тетради" стал именно поэт-воин, неслучайно и первая мысль об эпиграфе к части Крастышевского была строчкой из Гумилева. Больше между ними никаких параллелей, Крастышевский никакой не путешественник, он домосед и клаустрофоб (такое вот странное сочетание) одержимый мономанией поиска алгоритма влияния на власть. То есть, Игнатий убежден (и небезосновательно), что может своими текстами воздействовать на подсознательные импульсы читателя и положил живот на то, чтобы убедить Сталина не развязывать войны. Монстры остаются монстрами, а от судьбы не уйдешь.

"Июнь" очень достойный роман, но, как по мне, не настолько хорош, чтобы взять главный приз, очень "от ума". Что есть лучше? Безусловно, "Рецепты сотворения мира" Филимонова.

Редкая книга. Далеко не каждую дочитанную до конца книгу трудно оценить. Мне книга не понравилась. Но объяснить, что именно не удалось автору я не смогу. Над всем туманом оставленных книгой впечатлений доминирует очевидная порнографичность текста. Именно порнографичность. Граница между порнографией и эротикой оставлена автором настолько далеко позади, что, несмотря на всю условность этой границы, квалификация содеянного не вызывает сомнений. На мой взгляд, порнографичность роман не улучшает, можно убрать каждую порнографическую сцену по отдельности и все сразу и текст от этого ничего не потеряет.

Возможно, мы имеем дело с Управляющим текстом? А порнография используется в качестве отвлечения внимания читателей для внедрения в их подсознание нужных автору установок? А текст романа является оружием массового лингвистического поражения, примененным Быковым в последней надежде спасти мир от коллапса? Такая версия оправдывает остальные очевидные слабости текста.

У меня сложилось впечатление какой-то недоделанности текста. Персонажи внезапно возникают, взаимодействуют с главными героями и также внезапно исчезают. Почувствовать в романе неизбежность войны или какую-то особую атмосферу 30-40-х мне не удалось.

Являясь поклонником таланта Дмитрия Львовича последним его романом разочарован. На мой взгляд, «Июнь» сильно уступает главному роману Быкова «ЖД» Дмитрий Быков - ЖД в последовательности и оригинальности. А в художественности он сильно проигрывает самому, на мой взгляд, изящному его роману «Орфография» Дмитрий Быков - Орфография .