Руки женщин моей семьи были не для письма

Грузинское небо было красивее всего, что я когда-либо видела: большой зрачок полной луны низко висел над землей, казалось, что, подпрыгнув, можно легко коснуться пальцем. Ночь накрывала маленькую грузинскую деревню плотной темнотой, словно некто мягко нажал на небесный выключатель. Звезды перемигивались друг с другом, передавая местным жителям целые поэмы на морзянке, которые оставались не расшифрованными. Бабушка безмолвно наблюдала за телами звезд в небесном гробу, за тем, как их сверкающие белые саваны перестают излучать свет, уподобляются тьме и становятся ее частью. Она знала, что эта участь ожидает каждого живущего на земле, но ей было жаль, что там нельзя будет шить одежду, постукивая педалью швейной машинки. В гробу не было звуков, это было пространство, где речь возвращалась Творцу.

любой поступок дочери ложился на материнские плечи, если дочь совершала ошибку – матери приходилось расплачиваться за эти ошибки, ведь это была ее обязанность воспитать достойную дочь достойных родителей. Круговая порука расплаты побуждала нас вести себя тихо, иначе его гнев обрушивался на всех, как лавина. Но это имело и обратный эффект: причиняя боль матери, отец причинял боль и нам, топил нас в ее слезах, шрамы оставались не только на ее уставшем теле, но и в нашей памяти, они уничтожали каждый его хороший поступок с той же скоростью, с какой он уничтожал кухонную утварь.

Спокойные женские тела в бассейне: белая, фарфоровая, почти прозрачная кожа с россыпью красных родинок, плотная слегка желтоватая кожа с капельками воды, смуглая кожа, похожая на крафтовую бумагу, – рассказывали истории о том, что такое быть женскими телами, меняться, полнеть, покрываться пятнами, царапинами и шрамами. Они были равнозначны в своих высказываниях, их невозможно было сравнить друг с другом, и они не были похожи на тела с пляжей. Их отличало спокойствие: в бассейне ты могла не переживать о том, что твое тело осудят или оценят, никого не интересовал новый купальник или плоский живот, – это было пространство, где телу не нужно было казаться чем-то большим, чем оно есть. Как и в больничных палатах, где тела были просто телами, формой сосуществования и эмпатии, разговором без разговора.