Цитаты из книги Death in Midsummer

... надо сполна насладиться своим одиночеством.

Потом нахлынула странная, щемящая грусть. Одиночество испепеляло меня безжалостней жгучего солнца.

... самокопание в моей душе порождало в моей душе лишь хаос.

Неужто я все-таки хочу жить? Причем жить бессмысленно.

... взаимное обнажение друг перед другом своего сердца лишь привело к показному, бессмысленному кровотечению души.

Юным девушкам присущ совершенно особый вид бесстыдства, не имеющий ничего общего с развратностью зрелых женщин. Это невинное бесстыдство пьянит, как свежий весенний ветерок. Оно похоже на не очень приличный, но при этом вполне безобидный порыв, – например, когда неудержимо хочется пощекотать прелестного ребенка.

Разве можно было ожидать от человека с подобным лицом какой-то насыщенной внутренней жизни?

Все на свете вызывало у него только одно чувство - презрение.

В облике жителей моего города читалась такая ослепительная усталость, что смотреть на неё глазами было больно.

Осиротевшая бабушка день и ночь рыдала, сжимая в руках мою фотокарточку. Я был обязан раз в неделю ночевать у нее в доме, и, если мой визит почему-либо срывался, с ней происходил припадок. Так в двенадцать лет я обзавелся страстной шестидесятилетней возлюбленной.

ее тело и было чем-то вроде перекрестка

Мной владела апатия, я почти все время был один и почти все время молчал - это период учебы в университете так и запомнился мне как эпоха бездействия. Можно сказать, я сам устраивал себе занятия по дзен-буддистскому воспитанию - только на свой собственный манер, и скуки во время этих "занятий" я не ведал.

Прогнозы Цурукавы ни в коей степени меня не задели, наоборот, услышав о том, что у меня нелюдимый вид, я даже почувствовал себя увереннее и свободнее, и слова легко слетели с моих губ.

Я это понял позднее, когда побывал в комнате, которую снимал Касиваги, и увидел висевший на стене плакат. Обычная реклама туристического агентства, приглашающая посетить Японские Альпы: белые пики на фоне синего неба и поперек призыв: "Приглашаем вас в мир неведомого!" Касиваги крест-накрест перечеркнул ядовито-красным эту надпись и горные вершины, а сбоку написал своим характерным, скачущим почерком, похожим на его дерганую походку: "Терпеть не могу неведомого!"

Все его существо, словно некий диковинный мяч, катилось в перед с единственной целью- пробить стену реальности.

Ни к чему мне признаваться ему в содеянном. Я лишь подчинился насилию. Неизвестно еще, что со мной сталось бы, попробуй я не подчиниться.

“Quand on pense au bonheur d'autrui, on rêve sans le savoir à une forme d'accomplissement de son propre bonheur, ce qui, tout compte fait, rend plus egoïste que si l'on se souciait de son propre bonheur.”

Снова соблазн жизни, зависть к живущим пытались взять меня в плен. Ведь я тоже мог бы жить, как он - не поджигать Храм, а уйти из обители, навек распрощаться с монашеством...

Никакая перемена не приведёт к обновлению, пока человек не посмотрит на вещи взглядом дикого кабана

Но я не прибег даже к такому элементарному повороту мысли, чтобы хоть как-то утешить себя. Казалось, мне нравится заниматься самоистязанием. На самом деле уловка подобного рода весьма распространена: тот, кто загнан в угол, любит