Цитаты из книги Death in Midsummer

«Экзамен сдан, двоечник переходит в следующий класс.»

«Все говорят, что жизнь подобна театру. Но для большинства людей это не становится навязчивой идеей, а если и становится, то не в раннем детстве, как у меня, – уже тогда я был твердо убежден в непреложности этой истины и намеревался сыграть отведенную мне роль, ни за что не обнаруживая своей подлинной сути.»

Отрывок из книги Исповедь маски Юкио Мисима Этот материал может быть защищен авторским правом.

Мертвое лицо недвусмысленно напоминает о том, насколько далека и недоступна материя.

Эцуко интуитивно старалась не задумываться глубоко о серьезных вещах. Тот, кто ходит босиком, в конце концов может пораниться. Чтобы выбраться куда-нибудь, необходимо прежде подобрать подходящую обувь.

Мне грезилось нечто вроде непроизвольного, как бы случайного самоубийства. Так гибнет юная, еще совсем глупая лисица, безмятежно бегущая по горной тропе - прямо на охотника.

...Пьяняшее воздействие кросоты Золотого Храма делало часть моей души непрозрачной и лишало меня возможности поддаться любому иному виду опьянения, поэтому, чтобы сохранить разум, я должен был всеми силами беречь второю половину души, ту, что ещё оставалось незамутненной. Я ничего не знал о других людях, во мне же главенствовала эта ясная и трезвая часть натуры---не я распоряжался ей, а она мной.

«…Как человека ни воспитывай — не выйдет толку из того, кто ничего не знает о своем рождении.»

И впервые мы, двое нищих студентов, в чем-то сошлись: никакое сознание и никакое деяние, решили мы, не сравнится с наслаждением уплыть по волнам в неведомые дали.

– Загляните в мою душу, – попросил я. ~ Я не таков, каким вам кажусь. Прочтите истинную мою суть. Святой отец отхлебнул из чарки и внимательно посмотрел на меня. Огромное и темное молчание, похожее на мокрую от дождя черную крышу храма Рокуондзи, навалилось на меня. Я затрепетал. Отец Дзэнкай вдруг рассмеялся – неожиданно весело и звонко: – К чему мне заглядывать в твою душу? Все написано у тебя на лице.

По миниатюрному Храму, словно луной освещенному моей спичкой, метались тени, затейливая деревянная конструкция трепетала в тревоге. И снова мир погрузился во мрак – спичка погасла.

Асфальт высыхал быстро, но местами стояли лужи, в которых отражались облака: казалось, по краям их обвели белым мелом.

В суете каждодневного бытия нас пьянит мгновение, обернувшееся вечностью... Именно тогда вечное существование Прекрасного заслоняет и отравляет нашу жизнь. Чего стоит рядом с этим мимолётная красота, которую жизнь позволяет увидеть нам краешком глаза? Под действием этого яда земная красота меркнет и рассыпается в прах, да и сама жизнь предстаёт перед нашим взглядом в безжалостном бело-коричневом свете разрушения...

Вот оно, настоящее Японское море! Здесь источник всех моих несчастий и чёрных мыслей, моего уродства и моей силы.

... жизнь моя утратила широту и сопричастность, я оказался обречённым на вечное, неизбывное одиночество. Как странно. Я не мог чувствовать себя солидарным ни с кем и ни с чем - даже с небытием.

- И от чего же ты хочешь сбежать?

• От всего, что меня окружает. От запаха бессилия, которым несёт тут со всех сторон...

Я подумал, что понимаю психологию революционера. Этот провинциальный полицейский и начальник станции сидели у раскаленной докрасна железной печки и весело болтали, ничуть не подозревая о надвигающемся перевороте всей их жизни, о неминуемой и близкой гибели существующих порядков.

Мебель в гостиной комнате, давно забывшая, когда к ней прикасалась человеческая рука, своим унылым видом напоминала утомленную долгим ожиданием женщину. Покрытая белыми чехлами, она наводила на мысль о необратимости течения времени. Однако именно в этой комнате Эцуко отдыхала душой.

Никто не обращал на меня внимания, и я платил окружающим той же монетой. На лице моем теперь постоянно блуждала отрешенно-мудрая улыбка молодого монашка. Я и сам не знал – жив я или уже умер. Казалось, я забыл обо всем на свете.