В темном-темном лесу

Хватит зудеть над ухом. Мне надо выйти растрястись, или я тут реально с ума сойду без всякого пения кукушек.

В Лондоне машина скорее роскошь, чем средство передвижения.

– Добрый день. Я констебль криминальной полиции Ламарр. Как вы себя чувствуете?
Голос у нее теплый, гласные звучат как кара-мельки.
– Спасибо, лучше.
Лучше? Что я несу-то? Лучше, чем когда? Я в больничной сорочке, не закрывающейся на заду, и у меня по фингалу под каждым глазом! Куда уж ху-же-то?!

Я посмотрела на лес: в сгущающихся сумерках у меня возникла иллюзия, что деревья приближаются к дому и почти закрывают собой все небо. – Чувствуешь себя как на ладони. Все-таки тут не
помешали бы занавески.
– Да, неуютно. Как будто юбка заправлена в трусы, – ни с того ни с сего ляпнула Мелани и засмеялась.

Я прислушивалась изо всех сил. Это не Клэр. Голос, который я различила за смехом Фло, был отчетливо… мужским?
Нина перекатилась на живот и приподнялась на локте.
– Так, так, так. А вот и наша игрек-хромосома пожаловала.
– Нина…
– Ну что? Что ты на меня так смотришь? Идем, познакомимся с единственным кобелем на этом сучьем сборище.

Я хочу жить. Я даже не подозревала, что настолько хочу жить.

Чем хуже ты себя чувствуешь, тем сильнее сжимаются границы значимого мира, пока наконец единственной задачей не становится дыхание.

Ты пошел ради меня на подлость, а я сделала кое-что похуже – значит, я люблю тебя сильнее.

Я вспоминаю, как Ламарр спрашивает своим карамельным голосом: "Насколько хорошо вы знали Джеймса?" Какой ответ был бы полностью правдивым? Я знала его наизусть. Я узнала бы его, просто коснувшись его лица в темноте. Я могла бы назвать каждую родинку, каждый самый маленький шрам на его теле - шов от удаления аппендикса, следы падения с велосипеда, каждую родинку. Я на ощупь помнила три макушки у него на голове, направление роста волос вокруг каждой. Вот настолько хорошо я его знала.

Вообще-то в любой непонятной ситуации я бегу. Однако рано или поздно наступает момент, когда бежать уже не можешь.