Избранные эссе

Ты обнаруживаешь, что в писательстве есть одна ловушка: чтобы вообще писать хоть что-нибудь, тебе необходимо хоть чуть-чуть тщеславия, но любое, даже малейшее превышение дозы смертельно. На этой стадии более девяноста процентов того, что ты пишешь, продиктовано и вдохнлвлено твоим всепоглощающим желанием нравиться. Результат — дерьмовые тексты.

Самый легкий способ убить жизненность автора для потенциального читателя — заявить, что автор опередил свое время и потому «великий» или «классик».

Вы можете считать Линча хорошим автором или плохим, но его карьера свидетельствует, что он именно
автор, в буквальном понимании «Кайе дю синема», готовый ради творческого контроля на те жертвы, на которые идут настоящие авторы, — решение, указывающее либо на бешеный эгоизм, либо на страстную преданность искусству, либо на детское желание быть главным в песочнице, либо на все сразу.

Эта изощренность момента-на-краю — как пара секунд между тем, когда знаешь, что чихнешь, и самим чихом: какой-то чудесный растянутый миг передачи контроля великим автоматическим силам.

Дэвид Линч, кажется, действительно обладает способностью отстраняться от реакции зрителя, о чем большинство творцов только говорят: он делает почти все что хочет, и, похоже, ему вполне насрать, понимаете вы или нет. Он предан — яростно, страстно и почти целиком — только себе самому.

Подумайте о старом клише «разум — прекрасный слуга, но ужасный господин». Это клише, такое глупое и неинтересное на поверхности, как и многие другие, на самом деле отражает огромную и ужасную истину. Неслучайно взрослые, которые решаются на самоубийство с помощью огнестрельного оружия, почти всегда стреляют себе в голову. Они стреляют в ужасного господина. И правда в том, что большинство самоубийц на самом деле мертвы задолго до того, как нажмут на спусковой крючок.

Вначале, когда только пробуешь сочинять, само это предприятие приносит веселье. Ты не ждешь, что твой текст прочтет кто-то кроме тебя. Ты пишешь почти исключительно для того, чтобы оторваться по полной. Чтобы дать выход своим фантазиям и психическим отклонениям и чтобы сбежать или изменить в себе то, что тебе не нравится. И это работает — и это невероятно весело.

На самом деле это просто преступление, что Сигурни Уивер не выиграла «Оскар» в 1986-м за роль в «Чужих» Кэмерона. Марли Мэтлин, ну конечно! Ни один актер в истории боевиков США даже близко не стоял с Рипли из «Чужих» по степени эмоциональной глубины и крутости — рядом с ней Сталлоне, Уиллис и Ко. выглядят недоделанными и жалкими.

В глубине души мы все знаем, что реальное очарование сексуальности связано со сношениями так же, как привлекательность еды — с метаболическим сгоранием. Как бы затаскано это ни звучало (раньше), реальная сексуальность — это попытка связаться друг с другом, возвести мосты над пропастью между ними.

Красота — не цель соревновательного спорта, но спорт высокого уровня — лучшее место для выражения человеческой красоты.

Это, наверно, очень важно — иметь под рукой как минимум одного человека, которого можно ненавидеть.

Это слово — «отчаяние» —уже затасканное и опошленное, но это серьезное слово, и пользуюсь я им серьезно. Для меня его детонация —простой сплав: странное желание умереть в сочетании с сокрушительным ощущением своей крошечности и бесполезности, являющим себя в виде страха смерти... Это больше желание умереть, чтобы сбежать от невыносимого чувства, что ты крошечный, слабый, эгоистичный и, вне всяких сомнений, умрешь.

Линч привносит в свое творчество менталитет гениального ребенка, погруженного в мелкие подробности своих фантазий. У этого подхода есть свои недостатки: его фильмы не отличаются особой сложностью или интеллектуальностью; проводится минимальный отсев нерабочих идей, планка качества занижена; успех случаен. Вдобавок они, как и увлеченный фантазиями ребенок, настолько погруженны в себя, что в принципе становятся солипсическими. Отсюда их холодность.

В отличие от Тарантино, Д. Линч знает, что акт насилия в американском кино из-за повторения и десенсибилизации потерял способность обозначать что угодно, кроме себя самого. Вот почему насилие в фильмах Линча, пусть оно и гротескное, холодное, стилизованное и очевидно символическое, качественно отличается от голливудского и даже антиголливудского прикольного мультяшного насилия. Насилие Линча всегда что-то значит.

Если кто-то убьет жену, то линчевского привкуса здесь маловато, но если окажется, что этот кто-то убил жену из-за какой-нибудь мелочи вроде патологической неспособности понять необходимость наполнить форму для льда после использования последнего кубика или упрямого нежелания купить конкретное арахисовое масло, которое предпочитает парень, то убийство можно рассмотреть как имеющее линчевские элементы.

Какой Дэвид Линч на самом деле. Вообще без понятия. Я редко подходил к нему ближе чем на два метра, не говоря уже о том, чтобы поговорить.

Дело в том, что неровное творчество Линча представляет собой кучу парадоксов. Его лучшие фильмы, как правило, самые извращенные и, как правило, большую часть эмоциональной мощи черпают в способности превращать нас в соучастников своей извращенности.

Степень (высокая), с которой Линч как будто идентифицирует себя с главным героями фильмов, — ещё одна причина, почему его фильмы настолько пугающе «личные». А то, что он как будто не идентифицирует себя со своей аудиторией, делает его фильмы «холодными», хотя в отстранении тоже есть свои плюсы.