Ада, или Отрада

— Она любит всё, — сказал Ван, — что любят наши красавицы: балы, закат, ну и «Вишневый сад».

How strange that when one met after a long separation a chum or fat aunt whom one had been fond of as a child the unimpaired human warmth of the friendship was rediscovered at once, but with an old mistress this never happened — the human part of one’s affection seemed to be swept away with the dust of the inhuman passion, in a wholesale operation of demolishment.

It aggrieved him — that complete collapse of the past, the dispersal of its itinerant court and music-makers; the logical impossibility to relate the dubious reality of the present to the unquestionable one of remembrance.

‘Really, in comparison to the local girls, to Grace Erminin, for example, or Cordula de Prey, Ada is a Turgenevian maiden or even a Jane Austen miss.’

‘I’m Fanny Price, actually,’ commented Ada.

‘In the staircase scene,’ added Van.

The neat interplay of harmonious motions, the candid gayety of family reunions, the never-entangling marionette strings — all this is easier described than imagined.

‘You know, Belle’ (turning to Mlle Larivière), ‘she used to call it "sanded snow" when she was a baby.’

‘She was never a baby,’ said Belle emphatically. ‘She could break the back of her pony before she could walk.’

Tenderness rounds out true triumph, gentleness lubricates genuine liberation: emotions that are not diagnostic of glory or passion in dreams.

if people remembered the same they would not be different people.

We were abominably depraved, weren’t we?’

‘All bright kids are depraved. I see you do recollect —’

She had kept only a few — mainly botanical and entomological — pages of her diary, because on rereading it she had found its tone false and finical; he had destroyed his entirely because of its clumsy, schoolboyish style combined with heedless, and false, cynicism. Thus they had to rely on oral tradition, on the mutual correction of common memories.

“I am sentimental,’ she said. ‘I could dissect a koala but not its baby. I like the words damozel, eglantine, elegant. I love when you kiss my elongated white hand.”

Remembrance, like Rembrandt, is dark but festive.

But nature is motion and growth.

Время — ритм: насекомый ритм тёплой, сырой ночи, зыбление мозга, дыхание, дробь барабана в моём виске — вот наши верные хронометристы; а разум лишь подправляет этот лихорадочный такт.

И ничего не случилось — или, быть может, случилось всё, и судьба его в этот момент попросту разветвилась, что она, вероятно, делает время от времени по ночам, особенно когда мы лежим в чужой постели, испытывая величайшее счастье или величайшую безутешность, от которых умираем во сне, но продолжаем ежедневное существование без мало-мальски заметного перебоя подложной последовательности — на следующее, старательно заготовленное утро, к коему деликатно, но крепко приделано подставное прошлое.

Один и тот же отрезок Пространства может представляться мухе более протяженными, нежели С. Александеру, однако то, что представляется мигом ему, отнюдь не "кажется мухе часом", потому что будь оно так, ни одна муха не стала бы дожидаться, когда ее прихлопнут.

и все же ее безумие, ее величество безумие, по-прежнему носило облик восторженного кокетства спятившей королевы.

...Интересно, что ты дела-ешь, чтобы выглядеть таким мальчишкой, Ван?»

«Пью шампанское и не пью пиво, такая диета, - сказал профессор Вин, надевая очки и подавая официанту знак изогнутой ручкой своей антуки. - От прибавления в весе не избавляет, зато сберегает мощь в мошне».